Она уснула незаметно, подложив по привычке ладонь под правую щёку. И вдруг очнувшись, с заколотившимся сердцем, прислушалась. Как будто кто-то шёл по улице, и похрустывал под ногами ледок луж, прикрытых снегом. Прямо посреди комнаты лежало пятно лунного света, проникшего сквозь верхнюю шибку. В зале ясно различались стол, шифоньер, особенно — в призрачном освещении — окна. Лидия встала с кровати, прошла в спаленку, недоступную луне, — дыхание Федюньки было ровным и глубоким. Вдоволь накатался с бугра на санках...

В надворное окно открывалось над крышей дагаевского куреня небо, расчищенное морозом, приплюснутый диск луны. Сияли во дворе озарённые снежные волны, густо искрились. А тени, падающие от строений и забора, были сиреневыми, смутными. Именно из тени, со стороны улицы, возникла мужская фигура — солдат в светлом полушубке и шапке, с вещмешком за плечом. Он шёл к ступеням крыльца той твёрдой, с носка походкой, которую она и умирая не смогла бы забыть. Но на полдороге остановился. Ужас сковал Лидию. Кто же это? Не мерещится ли ночной гость, так напоминающий Якова? «Господи! Всемилостивый! Не оставь меня! — мысленно воззвала Лидия. — Помилуй нас...» А в дверь уже негромко стучали, звали её...

Они сидели за столом напротив друг друга, выкрутив фитиль лампы, чтобы лучше видеть лица! Лидия не выпускала из ладоней тяжёлую, мозолистую руку мужа и, точно помешанная, беспрерывно улыбалась и отвечала невпопад. Смотрела и не могла насмотреться на Якова — в новенькой гимнастёрке, слегка тесной на плечах, такого красивого, с чубом и подстриженными висками, черноусого, с усмешкой то ласковой, то озорной...

— Не мог я писать, понимаешь? По семьдесят километров за сутки проходили, гнали немцев. Тылы за нами не поспевали! А почему? С воздуха стало прикрытие надёжное. Покрышкин, герой лётчик наш, даёт им бучи! Боятся его как чёрт ладана. Да и другие ему под стать. До Днепра, Лидочка, дошли!

— И не ранило тебя? Хранил Господь?

— Обошлось. Хотя всякое бывало... Значит, спутали в штабе... Мой однофамилец, Шаганов, под Гуляй полем погиб. Тоже в нашем эскадроне служил, связистом. Ярославом его звали. По-моему, откуда-то с Терека...

— У меня радость, а его жена и мать думают, что живой... Так страшно, Яшенька... На сколько ж тебя отпустили?

— До завтрашнего утра. Поручили принимать в Батайске лошадей для нашего полка. Пока формируют эшелон, я — домой.

— Ой как мало! Как мало! — закачала Лидия головой, поддаваясь смятению. — И надышаться не успею...

Яков запоздало вспомнил о гостинцах, выложил из своей армейской сумы три банки тушёнки, пачку печенья, тёмный кирпичик хлеба и — сыну на усладу — глудку сахара. Рядом поставил на стол фляжку со спиртом. Но так и не притронулся к ней. Лидия зачерпнула из чугунка фасолевого супа. Пододвинула миску мужу и подала его прежнюю деревянную ложку с щербинкой. Яков подержал её в руке, вздохнул.