— Фая! Фаинка! — кричал старик с верхней ступени, одолевая одышку. — Постой, душенька дорогая!

Но, увы, голос у него был... далеко не генеральский. Она не услышала. Проворно залезла первой в коляску, даже не оглянувшись.

Тихон Маркяныч горестно покачал головой. Завихрились воспоминания. Он только что видел свою бывшую жиличку, учительку из Ставрополя, еврейку. Как она очутилась здесь? И зачем выдаёт себя за родичку атамана? И обличье на кой ляд изменила, подражает буржуйкам? Обида и разочарование точили Тихона Маркяныча. В его душе до сегодняшнего дня она оставалась наивной, избалованной, но чистосердечной горожанкой. И вот...

— Гм, вырядилась! Оборотица! — пробормотал Тихон Маркяныч, топнув валенком. — Ишь ты, краля...

Вахмистр уже разыскивал его, выкрикивал фамилию. Войсковой старшина, с породистым лицом, несомненно из штабного начальства, встретил нарочного сурово:

— Я конфискую вашу упряжку. Со станцией наладили телефонную связь. А вы, уважаемый казак, свободны. Не в ваших летах по штабам мыкаться. Благодарю за службу!

По выправке, по привычке держаться с нижними чинами снисходительно, по особому рокоту в голосе угадывался царский офицер. Ощутив давно забытое служивское волнение, Тихон Маркяныч точно тридцать лет смахнул!

— А как же я, ваше благородие? С кем обратно? Могет, и меня с рысаком к штабу причислите? Я ишо гожий! С любым конём собладаю... Одинёшенек я зараз. Сноха на вокзале потерялась. А сынка партизаны в степу порешили... — Старик говорил всё жалостливей, с дрожью в срывающемся голосе. — А младший сын, Павлик, в немецкой армии. Есаул Шаганов. Герой Белой гвардии!

— Шаганов? Павел? — повторил, вышагивая из-за стола, офицер. — Мистика! Разве его не расстреляли в Крыму?

— Гутарил — удрал на лодке. Опосля по странам скитался, — скороговоркой отвечал Тихон Маркяныч. — Иде зараз, — не ведаю.

— Мы служили в одном полку. А фронтовая дружба обязывает. Хорошо! Я оставлю вас при штабе. Нам нужен опытный лошадник...

Походная группа есаула Доманова, отсечённая частями Красной армии, с тяжёлыми боями вырывалась из западни. Трижды пришлось казакам пробиваться из окружения с кровопролитными боями, петляя по Бессарабии и Прикарпатью. В штабном обозе кучеровал старший урядник Шаганов. Три раза он не шутя прощался с миром: при переправе через Днестр, чудом не утонув в ледяной купели, затем — в Молдавии, когда окружили танки и расстреливали прямой наводкой, а всего страшней — в межгорье, вблизи Збруча, став мишенью для краснозвёздных штурмовиков. Крепился Тихон Маркяныч, тянул бивачную житуху и не жаловался. Про себя повторял: жив, и слава богу! А всей душой был — в прошлом. Перебирал в памяти пережитое, по-стариковски легко радуясь и тоскуя. Но в тяжёлые минуты отзывалась кровь предков! И хотя глазами обнищал, не ховался старший урядник за спины других. Немецкий карабин, своё личное оружие, содержал в образцовом порядке. И, пристрелявшись, лежал с казаками в одной цепи. А ночью мучила думка: а вдруг в Яшку, внука, палил?