Шагановы и Звонарёвы, встретившись вновь в Здунской Воле, твёрдо решили держаться вместе, куда бы ни повела судьба. И ровно через месяц она кинула за сто рек и гор, на далеку чужбину — аж в Италию! Среди казаков гуляла молва, что это лично Краснов добился у немцев спокойного и кормовитого места под станицы, удалённого от фронта. Тихон Маркяныч, слыша мечтательные разглагольствования, как-то язвительно рассудил:

— Эх вы, легковерцы! Нам уже многое сулили... Прямо в рай на чужом х... поедем! А то как же! Кому мы нужны в том италийском краю? Кому спонадобились? Натура у немцев выгодучая. Значится, снова пихают в котёл, чтоб казаками заслониться...

Чутьё старого казака не подвело. Когда в середине сентября подошла очередь грузиться на ближней станции в эшелон, стало доподлинно известно, что домановские полки вытребовал для себя эсэсовский генерал Глобочник.

Паровоз, натужно пыхтя, рассыпая частуху колёс, попёр теплушки с казачьим и приблудным народцем, задраенные вагоны с оружием, лошадьми, платформы, тесно уставленные разобранными повозками, через Прагу, Будапешт к австрийской границе. Ветер коптил лица дымом. Заносил в вагоны ночной холодок. А детвора припадала к щелям, глазела на диковинную чужестранщину — на плывущие мимо чешские, венгерские, австрийские пейзажи, на домики, ухоженные дворы и палисадники.

В Вене, у запасного перрона, их состав задержали. Впервые за неделю покормили горячим. Сёстры милосердия в треугольных косынках с красными крестиками раздавали сухие пайки, хлопотали у полевых кухонь, отпуская бродягам, сгрудившимся в длинной очереди, мясной суп. Блестя глазами, боясь капельку пролить, они относили посудины в сторону, пристраивались где попадя, хлебали с блаженным видом. Шагановы, вволю насытившись, с Звонарёвыми и казаками Сальской станицы отправились на привокзальную площадь, где с грузовиков поимённо получали пайки — сухари, сахар, тушёнку. Размах площади и небывалый вид окружающих её зданий, тяжеловесность и мрачноцветье фасадов, уставленных скульптурами, колонны, острые изломы черепичных крыш и обилие башен несказанно подивили Тихона Маркяныча, он по-детски вертел головой, задрав бороду, сокрушался: «Матушка родимая! Крыша ажник до неба. Как же дотель долезали? Чудно. Вот те и австрияки, а какие досужие! И ладность во всём. И стройность особая... А теснота! В поле душенька куцы хошь летает. А здеся и голубки навроде как в клетке кружат. Говор чужой. Одно слово — чужбина! Всё равно как тюремщика...» И щемило сердце от ощущения, как невообразимо далеко оторвались с Полиной от родного хутора...