– Да, все видят, что это дело доходное.

– Да, все, кроме Христосика из Лощины!

И все захохотали. Их это рассмешило. Даже Тони – сын торговца – смеялся, даже насмешники над селедкой, – с такой чудовищной скоростью они приспособились к новой эпохе. Таким образом, Коса незаметно передвинулась на новое место, и даже в лавке стали смеяться над акулоловами – этим оплотом старины и оппозиции норвежцам. Селедка победила акулу – этого не отрицали, просто не хотели признать. При этих словах дверь отворилась, и низкорослый хреппоправитель перенес одну ногу через высокий порог, а вторую оставил за порогом и крикнул внутрь лавки:

– Ну, ребята! Как все стурартово! Скоро селедка будет! К нам Мандаль плывет! И брюхо у него шире, чем даже у китового сторожа! – Тогда Сусанне надо раздеться и лечь в постель, – отозвался Ханс, и лавку снова заполнил хохот троих мужчин.

– А, это вы? – спросил хреппоправитель, на миг сощурив глаза, а потом исчез.

Реакция Хавстейнна и нотки разочарования в его голосе, слегка напоминавшие сутенера, случайно забредшего к скопцам, выбили шутников из колеи, и разговор с Тони окончился. Они поплелись прочь из лавки, а Гест успел прошмыгнуть вон за их спинами.

Непогода закончилась; перед Норвежским домом струились из тумана паруса, прекрасные, словно будущее – словно то будущее, от которого мы пока еще даже штевня не видели, – прекрасные как сама надежда. Гест увидел, как хреппоправитель рысью бежит к причалу, косолапый, будто медвежонок, предвкушающе-радостный, точно ребенок. Предвкушение стащило фартуки с крючков, вынуло ножи из ножен, землянки и лачуги отворились, и мужики, жаждущие работы, и женщины, любящие труд, высыпали на туны, словно кто-то только что вывесил эту новость на сайте seglo.is. Гест пошел вместе со всеми, и прибежал на причал первым, и поймал брошенный причальный конец. Он повеселил экипаж: в костюме, с бантиком, но ему это была трын-трава, и он стал самым нарядным сельдераздельщиком века – по крайней мере, на неполный день, пока белый воротник не заляпался слизью.

Начался праздник засолки, продолжавшийся до полуночи. Радость от работы была так велика, что мальчик позабыл и пропавший глазик, и глаза, плакавшие жженым вином. Ночью его перевезли на убогой лодчонке на Обвальский берег, и он явился к себе на хутор смертельно усталый и ужасно голодный и проглотил мясной суп и попреки.

Потом ему три ночи снился Копп: в первую из его сигары текла вода, во вторую – слезы, в третью – кровь.

И так работа продолжалась еще десять дней, а потом промысловый сезон закончился. Йохан Сёдаль хотел, чтоб все его суда вышли в море до шестого сентября. Пароходы поглотили бо́льшую часть той славной горы бочек, а остаток распределили по сельделовным шхунам. И вот все закончилось, все склады закрыли, все двери заперли, норвежцев в городке не осталось, кроме Эгертбрандсена и его двух китов, которые все еще болтались в дальнем конце фьорда словно призраки минувшего века.