– Так на реку поехал коня мыть.

– Что, некому больше коня искупать?

– Мало платит своим уланам великий хан, да ниспошлет ему Аллах счастья и здоровья на многие годы, – объяснил Назар Беркузле. – Нету у нас сабанчи, сами пасем, сами моем. Да вы не беспокойтесь. К ужину будет. Так пока ждете, разделите с нами трапезу. Не нарушайте традиций, гость в юрт – хозяину счастье.

Хмыкнул мурза, но с коня спустился. Уж очень вкусно пахнет из котла с пловом. А радушный хозяин уже несет дорогим гостям кувшин с кумысом. Тут и хозяйка подает целое блюдо с румяными лепешками. Ну как тут откажешься? А улан… Да куда он денется?

Затянулся обед, плавно в ужин превратился, третий кувшин опустел. Уже не улыбается мурза Чекушев, не хвалит радушного хозяина. Вернулись нукеры с реки, нет там никакого улана, и мишари, что ловят рыбу, никого с обеда не видели.

Разводит руками старик, сам удивляется, куда сын подевался. Хотя, дело молодое, вдруг зазноба завелась. Придется отцу калым собирать.

Забрался в седло мурза, на хозяина зло глянул. Потом на сына его младшего Сахиба посмотрел, движением плетки к себе подозвал.

– Куда поскакал твой брат?

– На реку, коня мыть, сам так сказал. – Юный Беркузле прижимает руку к сердцу.

– Лживое кыпчакское племя, – процедил сквозь зубы мурза и первым пришпорил коня. Нукеры немедленно последовали за ним.

Назар проводил гостей взглядом и плюнул вслед. Скачи, скачи, дорога длинная. А вольный казак как ветер, разве такого догонишь?

Широка Великая степь и привольна. Нет ей ни конца, ни края. Не зря купцы, что ходят в Персию, сравнивают степь с морем. Та же ровная гладь вокруг, насколько глаз видит. И ковыль степной на ветру колышется, как волны. Только в море дорог не видно, а в степи их хватает, выбирай, какую хочешь.

Далеко за спиной Мустафы-Ибрагима осталась последняя русская крепость Шацк, где беглому улану удалось пополнить припасы, и вот привела его дорога к развилке у истоков Цны-реки.

Стоит у той развилки большая каменная баба Умай, что называется половецкой. Плохая баба, грудь обвислая, бедра широкие, лицо разбито, ведь по заветам Пророка нельзя смертным создавать изображения людей на потеху шайтану. Но предки кыпчаков много таких баб по степи поставили. Им и молились.

Сидит улан Беркузле в седле перед развилкой дорог, выбирает. Хотя какой он теперь улан? Кончился лихой улан, покинул службу без разрешения своего сотника, изменил клятве. И разве докажешь теперь, что спасал жизнь? Кто поверит? Но отец поверил, мать поверила, брат поверил. Достаточно Мустафе-Ибрагиму и этого.