Неторопливыми движениями, лишенными неловкости, она сняла с себя верх платья, обнажив сначала грудь, массивные плечи и тонкие руки. А после и вовсе напрочь избавилась от одежды. Я уловила ее голые ягодицы, и с ужасом прижала руку к губам, опасаясь выдать громкое дыхание.

— Визьми мене до себе… хоть горничной, хоть коханкою. Я буду робити все, що тильки скажеш! Ничим не побрезгую! Лишь з тобою рядом бути…

Значит таким способом она решила брать быка за рога?!

Я тяжело дышала от ярости, закипающей в жилах. Она ждала этого момента все эти годы, верно? Вот для его она хотела меня спровадить?..

Желудок болезненно сжался, и я с трудом подавила рвотный позыв.

Мюллер увидел ее обнаженное тело и… рассмеялся. От его сухого смеха мороз прошелся по коже. Его безучастный взгляд прошелся по Лёльке, а на губах застыла все та же полу ухмылка.

— Ты всерьез полагаешь, что можешь вот так просто раздеться передо мной, и я сделаю все, что ты просишь? — раздался его хрипловатый голос, полный скептицизма.

Ольга удивленно усмехнулась.

— Чому у Катруси получилось, а у мене нет?! Чим я хуже?

Мюллер неспеша сделал очередную затяжку и расслабленно выдохнул облако ядовитого дыма. А затем опустил сигарету в пепельницу и неловко прокашлялся в кулак.

— Ты вообще знаешь, что такое гордость?

— Я знаю, що гордыня — это грех смертный, — ответила Лёлька. Ее голос дрожал, будто бы она вот-вот заплачет.

— Гордость — это чувство собственного достоинства, коим ты не обладаешь, — тихим низким голосом произнес офицер. — А гордыня — это высокомерие. Чуешь разницу?

Оля замешкалась и произнесла сквозь слезы:

— Поче… почему же не обладаю? Я еще как…

— Ты хочешь продать свое тело немецкому офицеру. И, стоит заметить, тебя никто к этому насильно не принуждал, — лицо мужчины вмиг обрело привычный серьезный и даже сердитый вид. — Думаешь, Катерина делала то же самое? Она слишком уважает себя и не опустится до подобной грязи.

— Это що получается… я ей и в подметки не гожусь?! — оскорбленно воскликнула девушка дрожащим от стыда голосом.

— Ты сама это сказала, я лишь подвел к верной мысли, — спокойным тоном произнес Мюллер, подав ей брошенное платье. — К счастью, я не обучен оскорблять женщин.

Лицо Лёльки перекосилось от злобы, и она с силой сжала платье в руках.

— Да чем она обладает таким, чего во мне нет?! Да она та еще сука лицемерная! Год кричала, що ненавидит немцев, що презирает всех и каждого! А сама… сама…