Мировая пресса радовалась возможности осветить показания Геринга: это была действительно история, способная привлечь внимание. В западных газетах публиковали статьи, где всесторонне оценивали его личность, физическое здоровье и манеру одеваться. Советские журналисты, такие как Полевой, тоже были захвачены интересом к Герингу, хотя освещали главным образом его преступления[916]. В целом западные и советские журналисты заметно по-разному описывали защиту Геринга. Один корреспондент «Нью-Йорк таймс» заметил, что многие западные журналисты, подробно писавшие о выступлениях обвинителей, теперь чувствовали себя обязанными «публиковать геринговские речи во славу Гитлеру и в защиту нацизма»[917]. Советская пресса старалась не давать слова нацистским вождям. В один из самых драматичных «дней Геринга» «Правда» коротко отметила, что Геринг излагает обычную «фашистскую пропаганду»[918].
Из-за местной болтовни о речи Черчилля и из-за показаний Геринга советским корреспондентам в Нюрнберге становилось все тяжелее на душе. Но жизнь продолжалась. Полевой и другие «халдеи» по-прежнему ходили в свой любимый бар; Кармен, Вишневский и другие «курафеи» развлекались в «Гранд-отеле». Некоторые корреспонденты даже сходили на какой-то футбольный матч. Однако процесс давил на них, и сам Нюрнберг уже утратил свою новизну. 19 марта Вишневский пожаловался редактору «Правды» Петру Поспелову, что, пока Геринг дает свое представление, советским делегатам здесь становится все более «психологически трудно». «Очень все чужое, временами враждебное», – написал он, имея в виду недавнюю волну антисоветских статей в местной печати. Вишневский считал, что американские власти стали еще навязчивее шпионить за советской делегацией. Он сообщал, что в звонках для вызова прислуги нашлись «жучки» и еще один только что обнаружили в столе у Руденко[919]. (Вишневский предполагал, что виновны американцы, но возможно – и даже более вероятно, – что советскую делегацию прослушивал Смерш или НКВД.)