Кроме того, Никитченко и Волчков при поддержке Трайнина и остальных членов комиссии Вышинского встали на защиту Раздела I от де Вабра, добиваясь, чтобы этот раздел остался в приговоре. Советские делегаты не простили Джексона за то, что при помощи пункта обвинения в заговоре тот забрал себе львиную долю уголовного дела. Но все же они пришли к пониманию, что этот пункт важен в плане гарантии обвинительных вердиктов. Никитченко разъяснил советскую позицию в меморандуме Трибуналу, датированном 17 июля. Он признал в этом меморандуме, что Нюрнбергский устав – «первый и пока единственный акт международного права», включающий пункт обвинения в заговоре. Но нацистский тайный план был столь всеобъемлющим, что этот пункт точно соответствовал преступлению. Центральный раздел меморандума прямо опирался на описание «соучастия» в трайнинской «Уголовной ответственности гитлеровцев» (вероятно, сам Трайнин его и написал). В меморандуме подчеркивалось: возможно, некоторые заговорщики не знали о преступлениях своих соотечественников, но это не умаляет их собственной ответственности, потому что все они преследовали общую цель. Также в меморандуме оспаривалось представление о том, что абсолютная власть фюрера несовместима с идеей заговора: ведь во всех бандах заговорщиков есть «главари», руководящие ими[1316]. Через несколько недель Никитченко также распространил среди коллег второй меморандум, посвященный затянувшимся спорам о том, считать ли войну преступлением. На этот раз он преуменьшил новаторство Устава МВТ, напомнив остальным судьям, что он основан на прежних международных соглашениях, таких как пакт Бриана – Келлога, осудивших войну как инструмент внешней политики[1317].

Спор о пункте обвинения в заговоре тянулся все лето. На нескольких совещаниях в середине августа де Вабр повторил, что хочет избавиться от Раздела I. Никитченко твердо стоял на своем – и Лоуренс с Биркеттом его поддержали. Лоуренс объявил: неважно, что в заговоре обвиняют задним числом; оккупационные власти могут писать устав «как им угодно»[1318]. Биддл счел этот аргумент абсолютно неуместным и поддержал де Вабра. Никитченко раздраженно напомнил коллегам, что они должны быть «практиками», а не «дискуссионным клубом». Неужели им и вправду так неприятен приговор ex post facto, если он служит благой цели? Он предупредил: будет гораздо хуже, если подсудимые выйдут на свободу (и это прозвучало как слова обвинителя, а не судьи). Например, Ханс Фриче может быть осужден только по пункту о заговоре. Произносить речи по радио – само по себе не преступление. Биркетт согласился с Никитченко и напомнил коллегам, что назначение Раздела I – показать, что «война выросла из общего плана», а не «свалилась с неба», и предупредил: если убрать Раздел I, процесс потеряет «всю свою ценность»[1319].