Ее вопрос был поставлен прямо и, кажется, звучал без особого ехидства, но все равно вызвал досаду.

– Кто распускает столь нелепые сплетни? – воскликнул Цезарь. – Когда люди прекратят распространять обо мне оскорбительные толки?

– Я… я тут ни при чем, люди говорят, – зачастила Октавия, и голос ее дрогнул.

– Так нечего повторять за ними всякий вздор! – отрезал Цезарь, едва сдерживая гнев. – Я никогда не начал бы военную кампанию в угоду чьему-то тщеславию, включая мое собственное. Боги мои! За кого ты меня принимаешь? Если я вторгся в Британию, то лишь по велению Рима, в интересах Рима, во славу Рима!

Брут открыл рот, собираясь сказать что-то, но передумал и поджал губы.

Ворвался жаркий порыв ветра, за ним последовали дальние раскаты грома. Бумаги Гиртия зашуршали. Он пытался продолжить чтение, но близкий раскат грома заглушил его голос.

– Друзья мои, – сказал Цезарь, – может быть, нам лучше прекратить чтение, чтобы вы успели вернуться домой, пока не разразилась гроза? Летние грозы бывают буйными.

Все поспешно встали и рассыпались в благодарностях хозяину дома. Один за другим они стали прощаться и со мной: Октавия и Октавиан – по-доброму, Брут и Сервилия – сухо. Октавиан сказал, что он будет рад показать мне достопримечательности или ответить на любые интересующие меня вопросы. Я поблагодарила его и заверила, что непременно к нему обращусь. Кашляя, он направился к выходу в сопровождении Агриппы.

Остались Птолемей, Гиртий и я.

– Дорогой Гиртий, благодарю тебя за чтение, – сказал Цезарь. – Мои слуги доставят тебя и Птолемея домой в носилках, а я позабочусь о благополучном возвращении царицы.

– Но… – попытался возразить Птолемей.

– Отправляйся с ним, – сказала я. – Буря может разразиться в любой момент.

Мои слова подчеркнул мощный громовой раскат.

Мы остались в комнате вдвоем; Кальпурния, должно быть, поднялась наверх. Порыв ветра, принесший сорванные с ветвей листья, с такой силой хлопнул дверями, что створка отколола от стены часть сине-зеленой фрески с изображением морского побережья. Полоски молний расчертили небо и озарили сад, окружив статуи голубоватым свечением.

Я поежилась, чувствуя, что в мантию этих жарких порывов ветра, словно в кокон, заключен холод. Никогда прежде я не видела настоящих молний, хотя на монетах Птолемеев изображался орел с молниями в когтях – символ мощи.

Цезарь стоял рядом, глядя на меня.

– Спасибо за ужин, – сказала я. – Он был…

– Неприятным, – закончил он за меня. – Но необходимым. Теперь все увидели друг друга, познакомились, любопытство удовлетворено.