Я была озадачена римской свободой нравов, сочетавшейся с угнетением женщин. У них нет даже собственных имен, и они вынуждены носить имена отцов. Их выдают замуж, чтобы заключать политические союзы, и разводятся с ними точно так же, в силу сложившихся обстоятельств. Они не имеют политических прав, не могут занимать государственные должности или командовать войсками. С другой стороны, здешние женщины имеют право владеть собственным имуществом, могут разводиться по собственному желанию и, в отличие от гречанок, участвуют в публичных мероприятиях вместе с мужьями. Во многих отношениях они держатся наравне с мужчинами.

Похоже, замужние женщины здесь заводят любовные интрижки – даже добродетельная и уважаемая Сервилия и Муция, жена Помпея… Что же говорить о других? Правда, мужчины не скрывают своих любовных связей, а женщинам приходится таиться. Однако не всем – если посмотреть на Китерис и Клодию. И почему «жена Цезаря» должна быть «вне подозрений», когда сам Цезарь волен вести себя как угодно?

И как, интересно, вписываюсь в эту картину нравов я, чужеземная царица?

Зазвучали трубы, и все притихли. В зал вошел Цезарь.

Он был далеко не самым рослым и могучим из присутствующих, но перед ним расступались, давая ему дорогу. Люди пятились, чтобы освободить для него место. На какой-то момент воцарилось полное молчание, словно Цезарь стоял не в центре толпы, а среди камней.

– Добро пожаловать, друзья! Добро пожаловать! – произнес он звонким голосом, и в тот же миг в зал вернулось оживление.

Цезарь пришел один, без Кальпурнии. Не потому ли он явился так поздно?

– Египетская музыка! – скомандовал он, и помещение снова наполнили незнакомые римлянам причудливые мелодии.

Когда Цезарь обернулся и посмотрел на меня, на лице его не отразилось никаких эмоций. Добрый это знак или дурной, понять я не могла. Так было рядом с ним всегда.

– Египетским праздником правит царица Египта! – возгласил Цезарь, а потом шепнул мне на ухо: – Ты выглядишь как шлюха.

– А вилла, твоими стараниями, похожа на публичный дом, – ответила я. – Мне пришлось нарядиться, чтобы соответствовать обстановке.

– Наверное, больше всего я люблю твою смелость, – рассмеялся он.

– Почему ты решил представить Египет таким шутовским образом? – спросила я.

– Я же все объяснил в записке. То, что вызывает презрение, не порождает желания.

– А как насчет шлюх? – уточнила я.

Он посмотрел с удивлением.

– Я имею в виду, – пояснила я, – что самые достойные мужи имеют с ними дело, хотя сторонятся их на публике. Их презирают и вместе с тем весьма желают.