На протяжении нескольких месяцев я держала в сумке перечень вопросов к Лале, дожидаясь подходящего момента. Как я уже писала, в процессе рассказа Лале я, повинуясь интуиции, останавливала его, когда чувствовала его возрастающую подавленность и усталость. В такой момент я умышленно прерывала Лале вопросом. Вопросом не о нем, или о Г ите, или о Холокосте, или об их жизни после войны — чаще на тему спорта. Потом, после обсуждения спортивных новостей дня, я небрежно доставала из сумки листок бумаги в поисках вопроса, имеющего отношение к тому, о чем он недавно говорил. «В последний раз мы говорили о том-то и о том-то, не могли бы вы рассказать мне больше о...»

Когда я задавала Лале вопрос в подобной манере, он приходил в волнение и с энтузиазмом вспоминал подробности. Это показывает ему, что я слушаю его, говорил он мне. Задавая глубоко эмоциональный вопрос, важно было выбрать подходящий момент, особенно если вопрос касался Г иты или, позже, Силки. Он считал, что обе спасли ему жизнь, каждая по-своему. Г ита — тем, что позволила любить себя, Силка — попросив об услуге человека, насиловавшего ее. «Помоги Лале». Во многих случаях разговоры и расспросы об этих двух женщинах были запретной темой, и я занималась другими эпизодами из его жизни в лагере.

Были еще два аспекта его пребывания в Биркенау, воспоминания о которых вызывали у Лале невероятные мучения. Это означало, что мне надлежало с величайшей осторожностью затрагивать эти аспекты в наших беседах и очень деликатно задавать вопросы. Это относилось к его взаимоотношениям с цыганскими семьями, а также с

человеком, ставшим известным как Ангел Смерти, —

Йозефом Менгеле.

Как я описывала ранее, Лале поддерживал цыганских мужчин и женщин, с которыми жил в одном бараке и которых называл своей новой семьей. Он внушил им надежду, что они тоже смогут найти способ пережить весь этот кошмар. Но однажды в кромешной ночной тьме он стал свидетелем того, как четыре тысячи пятьсот цыганских мужчин, женщин и детей запихнули в грузовики. Лале просил пощадить женщин и детей, но ему пригрозили, что заберут и его. А на следующий день трубы крематория извергли на него и других заключенных пепел сожженных. Это стало для Лале глубоким потрясением, постоянно питало чувство вины, с которым он прожил всю оставшуюся жизнь. Несколько месяцев кряду я слушала обрывки этой части его истории из Биркенау, исполненные болью и гневом. Но мне кажется, в истории Лале что-то осталось недосказанным. Он часто делал намеки, но предпочел унести это с собой в могилу, и я уважаю его решение. И я, несомненно, понимала, что нельзя пытаться давить на Лале, а потому не спрашивала его, а просто слушала, когда он находил в себе силы говорить об этом.

Его рассказы о Менгеле были другими. В данном случае он бестрепетно поведал мне о злодеяниях и зверствах, совершенных этим извергом, поскольку его собственное чувство вины и стыда не имело к этому отношения и этот человек вызывал у него жгучее негодование. Лале кипел гневом при воспоминании о страшной жестокости, часто совершаемой Менгеле по отношению к детям.

На первых этапах моего общения с Лале он приглашал меня в Еврейский центр Холокоста в Мельбурне, выступая в качестве моего гида. Описывая и давая пояснения к экспонатам, он был совершенно спокоен. В какой-то момент он ушел немного вперед. Я обнаружила его отсутствие по истерическим крикам и проклятиям. Вместе с другими посетителями центра я бросилась к нему, лежащему на полу. Дрожащей рукой он указывал на какое-то фото, продолжая изрыгать проклятия. Это была сделанная в Освенциме фотография Менгеле в белом медицинском халате. Через шестьдесят лет испытанный когда-то Лале ужас вернулся, и он рухнул на пол. Вспоминая это, я по сей день переживаю. Впоследствии я услышала от Лале еще много такого, свидетелем чего он был.

Замечу, что для меня эта часть истории Лале представляла наибольшую трудность: что выкинуть, что оставить. Слушая описание совершенных Менгеле зверств, я сама испытывала такой ужас, что, поразмыслив, решила опустить многое из того, о чем узнала. Я не хотела, чтобы история Лале стала историей Менгеле.

Когда я познакомилась с Лале, ему было далеко за восемьдесят (он умер через три дня после того, как мы отпраздновали его девяностолетие за чашкой кофе с кексом), и, излагая мне свои воспоминания, часто весьма мучительные, он говорил подчас о вещах, о которых не говорил с конца войны. Обладая острой памятью, он не был прирожденным рассказчиком. Мне приходилось складывать его историю из кратких эпизодов, отрывочных воспоминаний и исследовательской работы после наших встреч. Я посвятила уйму времени чтению материалов об Освенциме-Биркенау за период пребывания там Лале, а также просмотру видеопоказаний «Фонда Шоа» Университета Южной Калифорнии. Изучение этих материалов было для меня глубоко травматичным и шокирующим, но, чувствуя ответственность перед Лале, этим милым стариком, прожившим богатую драматическими событиями жизнь, а также свой долг перед историей, я превозмогала себя. Зачастую я натыкалась на какой-то эпизод или деталь в своем расследовании и деликатно расспрашивала его. И всякий раз он удивлял меня своей осведомленностью, адекватно реагируя на мой вопрос и добавляя подробности к написанному в книгах по истории, приближая свои рассказы к жизни. Если я спрашивала, почему он не упоминал об этом прежде, Лале пожимал плечами, говоря, что ему не приходило это в голову, не казалось важным или что он на многие годы позабыл об этом. Но он всегда понимал, о чем я говорю, потому что находился там, был свидетелем всего происходящего.

Однажды я прочла о том, что весной 1944 года над Биркенау довольно низко пролетел самолет союзников. Я захотела спросить Лале, был ли он там, помнит ли об этом, но приходилось проявлять деликатность, спрашивая о фактах, которые он сам не упоминал. В конце концов, в мою задачу входило увековечить егоисторию Холокоста, а не историю Холокоста в целом, и я также вполне отдавала себе отчет в том, что могли быть факты, которых он не касался, поскольку они слишком огорчали его. Я припасла свой вопрос к тому моменту, когда рассказывала об одном из своих сыновей, собиравшемся в заграничную поездку. Мы говорили о габаритах современных самолетов и о воздушных судах в целом, а также о том, на чем могли летать союзники во время войны. Потом я пересказала ему эпизод с самолетом, спросив, видел ли он этот самолет в 1944-м. Реакция Лале была мгновенной — он вскочил со стула и с руганью принялся расхаживать по комнате.

Успокоив его, я спросила, хочет ли он поговорить об этом, и он сказал, что помнит все так ясно, словно это произошло вчера.

На ярком дневном свете при первом заходе самолета все, кто был на улице, посмотрели вверх, думая, что самолет приземлится прямо на них, — так низко к земле он летел. Лале застыл на месте вместе с другими, глядя, как самолет улетает, но потом возвращается и делает следующий заход. Он рассказал мне, что узники задвигались, бесцельно бродя туда-сюда и глядя в небо. Лале находился в зоне отбора, в окружении эсэсовцев, и опасался их реакции на самолет. Он в это время выбивал номера новым узникам и не осмелился двигаться, но на миг прервался и стал смотреть, как самолет развернулся и полетел обратно к лагерю. Сотни заключенных, действуя как одно целое, кричали и указывали на крематории, взывая к небу: «Сбросьте бомбы, сбросьте бомбы!» Самолет в очередной раз пролетел низко над лагерем, а затем улетел прочь. Лале сказал мне, что каждый мужчина, каждая женщина, каждый мальчик и каждая девочка, находившиеся там в тот день, с радостью умерли бы при атаке союзников, если при этом были бы разрушены газовые камеры и крематории. Но вместо этого, когда эсэсовцы открыли стрельбу по кричащим и машущим руками узникам, многие погибли от пуль.

Сам Лале быстро отбежал к ближайшему технологическому блоку, где заключенных мыли, брили и проводили дезинсекцию от вшей, и вжался в стену. Он оставался там, пока стрельба не прекратилась, и выжившие узники потом попрятались. Простой вопрос о событии подстегнул его воспоминание, в очередной раз повергшее меня в печаль и гнев от сопереживания тому, что испытал этот прекрасный старик. Я без колебаний включила данный эпизод в свою книгу «Татуировщик из Освенцима». Это был один из редких эпизодов, доставшихся мне от Лале в один заход, — я задала нужный вопрос в нужный момент, и повествование продолжилось.

Еще один пример того, как история и память идут рука об руку. Не расставаясь.

По мере того как наши взаимоотношения перерастали в дружбу, я с большей уверенностью задавала Лале прямые вопросы. Я по-прежнему осмотрительно выбирала время и место в зависимости от того, что хотела узнать и насколько деликатной была тема. По большей части он стремился ответить на все мои вопросы в надежде на то, что, рассказывая миру об увиденном и пережитом, он способствует тому, что Холокост никогда больше не повторится. Он часто повторял мне это: «Расскажите мою историю так, чтобы Холокост никогда больше не повторился». И я всегда отвечала, что надеюсь должным образом рассказать его историю, воздавая дань памяти мужчинам, женщинам и детям еврейской национальности, жившим и убитым в то страшное время.