Димка накрывает их ладони своими, мысленно благодаря не только за поддержку, но и за то, что не пытаются его переубедить. Излишняя радужность мышления не свойственна ни Розе, ни Тохе. Родители Розы мудро позволяют ей набивать шишки. А родители Тохи порой добавляют еще и от себя.

Звонок раскалывает мгновение, которое и вправду, как писал Гёте, хочется остановить, удерживая под холодными ладонями руки друзей. Внезапно обрушившаяся история следом за Тохой напоминает, что не терпит сослагательного наклонения. Все и правда уже случилось – и расклад не изменить.

Голова забита – Игрой и Машкой, Машкой и Игрой, – и туда, как Димка ни пытается, не укладываются важные имена и даты, которые точно не понадобятся по окончании школы. Как и большая часть сгрызенного гранита науки: в вузы отправляются налегке, со своей едой туда не пускают. Поэтому Димка лишь выводит необходимое в тетради, копирует с зеленой доски белые надписи, оставленные учительницей. И варится в котле из мыслей, ощущая, что вот-вот закипит.

Даже если Роза решит помочь, щедро обращаясь баррикадой, которую, в случае чего, попросту снесут, он не вложит в чужие головы свои мысли, не заткнет ядовитые пасти. О нет, для такого нужно забраться на постамент, стать крысоловом из Гамельна. К сожалению, у Димки нет ни слуха, ни дудочки. Да и единственный подручный инструмент с красивым цветочным именем не столь всемогущ, чтобы диктовать свои порядки. Выражаясь языком Тохи, они в самой глубине прямой кишки.

Сплетни сменяют одна другую, так сказала Роза, оглядывая возбужденный, погрязший в обсуждениях класс. Они успокоятся, когда обсудят всё, достанут каждый грязный элемент нижнего белья. Но на смену Машке придет что-то еще – и ее позабудут, как игрушку, с которой уже не так интересно играть.

Димка и правда хочет поднять руку, хочет встать, обратиться к классу. Но он покажет себя лишь дураком-моралистом с установками прямиком с книжных страниц. И он не убедит никого, что любой коллектив можно разделить на типажи, из которых легко сложить запоминающийся сюжет. Есть безликий рассказчик – конечно же, он сам, – с плохо выраженным на фоне всех прочих характером, с таким наверняка просто ассоциировать себя. Есть его лучший друг, рубаха-парень, добродушный, хоть и туповатый. Есть подруга, бойкая и смелая, с ней главному герою ни за что не видать романтической линии, ведь у нее иная роль – а еще, если бы кто-то удосужился спросить главного героя, нужно ли ему такое счастье, он бы помотал головой. Есть – а точнее, была – королева улья со своими осами.

И есть жертва, все это время открывавшая рот в беззвучном крике. Которую не услышал никто. И порой путь от королевы до нее довольно короток.

Поэтому именно в книгах Димка ищет ответы, когда с соседнего ряда ему на тетрадь падает сложенная вчетверо записочка. Следом Димка ловит красноречивый взгляд Розы: она смотрит на свое послание, затем на историчку, закатывает глаза и поджимает губы – «Если ты и дальше будешь тупить, записку отберут, а тебе – хана». Димка усмехается, выводя в тетради бесспорно важное мнение учительницы об очередной теме: на экзамене главное – выразить солидарность, это важнее всяких там дат.

«Не грузись. – Димка старается не шуршать, читая записку. Он, конечно, на хорошем счету, но по неосторожности можно получить минус сто очков и пристальное внимание до конца года. – Если что, возьмем Машку под крыло. Защитим. Как когда-то было со мной. Кому вообще нужны друзья, которые при первой удобной возможности стащат тебя за ноги с пьедестала и по тебе же на него взойдут?»

И правда: вполне в их силах поднять человека, отряхнуть от пыли и грязи и на время закрыть своими спинами. Им не привыкать к оскорблениям – а Роза так и вовсе не рискует ничем, в ее корзине достаточно чужого грязного белья, чтобы однажды якобы по неосторожности вывалить учителям все. Или совершить дружеский звонок родителям, с трудом, как выяснилось, признающим, что где-то недоглядели сами.

Димка кивает Розе, улыбнувшись уголком губ. Быть может, Машка и не вольется в их компанию, но они станут для нее щитом, пока она не отрастит броню сама. И это, наверное, наиболее простой выход. Только бы Машка и правда вернулась в класс, а не испарилась, превратившись в страшную историю, призраком бродящую по школьным коридорам. И искажающуюся со временем почти до неузнаваемости.

* * *

Несмотря на существование практичного телефона, хранящего не только самое важное, но и много явно лишнего – вроде забавных фотографий чужих котов, – дома у Димки гордо висит календарь. Его, по заветам песни, третьего сентября неизменно стоит переворачивать, желательно туда-обратно. Там заботливая мамина рука отмечает Важные Даты. И сейчас один из неумолимо приближающихся квадратов распускает разноцветные бутоны и разворачивает листья. Именно на него Димку тащит посмотреть Таська, стоит ему только разгладить перекочевавший на вешалку костюм.

– Подними, – просит Таська и вежливо добавляет: – Пожалуйста, Дима.

Ну как ей откажешь? Подхватив Таську под руки, Димка под восторженный хохот отрывает ее от пола. Она тут же принимается перебирать ногами, будто поднимается все выше и выше по невидимым ступеням, к заветным цифрам. Но едва заглянув в календарь, Таська вмиг набирается серьезности, перестает отфыркивать смешки и протяжно, по-маминому так, вздыхает, смирившись с собственными мыслями.

– Еще вот столько, – она показывает нужное число на пальцах, – и я останусь одна в Игре.

Это не вопрос. Таська слишком хороша в ночных путешествиях, если дело касается теории. Открытые ею правила работают как отлаженный механизм. И не сбоят.

– А я могу забрать тебя у Игры? – Димка прижимает ее к себе. Он помнит слова Ады о том, что умирают не все – ведь Машка не умерла, – а значит, есть время вытащить и других. Таську. Аду. А с помощью Ады, быть может, кого-то еще.

– Не знаю… – Таська вертит руками, перебирает ногами, явно пытаясь вырваться. – Она злится, когда я спрашиваю.

– А как долго вообще человек может там задержаться?

Ведь если Ада осталась там после шестнадцатилетия, вдруг получится и у него?

– Если ему нравится играть, то надолго. Как… – Таська мычит, явно забыв слово. А может, и целую вереницу слов. Но косвенно она уже подтвердила Димкины догадки.

– Как если зовешь кого-то в гости? И если тебе интересно с человеком, он может остаться с ночевкой, а если нет, ты просто избавляешься от него как можно скорее?

У мамы, например, есть два списка гостей: для которых у нее завтра выходной и для которых ей нужно лечь спать пораньше. Видимо, Игра внесла Димку во второй столбец. Даже если противник посильнее принесет больше опыта, ты не станешь ломать об него зубы бесконечно.

– Не знаю… – опять упрямится Таська, она в шаге от того, чтобы перестать разговаривать еще и с ним.

Ее сердит то ли Димка своими вопросами, то ли загулявшие где-то ответы. Ее приходится отпустить – и она тут же деловито топает в сторону кухни. Наверное, на поиски интересностей в недрах холодильника. И когда она уходит, Димку вновь тянут на дно мысли – об Игре. О Машке.

Никто сегодня не пустил Димку к ней в палату. Сидевший в продолговатой коробке охранник, явно уставший от вопросов, иногда попросту переставал отвечать: грузно опускал тяжелые веки и отрезал себя от мира. Он даже не объяснил, а туда ли Димка вообще заявился, только попросил не мешать, каркающе кашляя в кулак, таким голосом, будто за пару десятков секунд Димка успел его смертельно утомить.

Больница выгнала Димку из широкой приемной. Люди здесь сидели птицами – рядком, глядя исключительно вперед. Люди стояли, срастаясь со стенами, с дверными косяками, с другими людьми. Люди ходили, мерили шагами бесконечно долгие метры, стараясь не наступать на стыки плит. Ничего не добившись, Димка вышел через мутные створки разъезжающихся дверей и заспешил домой, к теплым Таськиным объятиям и не менее теплым котлетам.

Сейчас разумнее, конечно, было бы позвонить Машкиной маме, выпалить, что он одноклассник, друг – тот самый, нашедший ее, – он поможет. Попросить не превращать дочь в козу на привязи, не тянуть ее насильно в другую школу, куда наверняка все равно доберутся скользкие слухи. Ведь сейчас весь человек – в сети, в фотографиях, в буквах. Так просто, даже не будучи детективом из любимых маминых книжек, раздобыть любую информацию, нырнуть в метровую яму, сплошь из воды и грязи, не задумываясь о последствиях, не задумываясь, почему кто-то так спешил из нее выбраться. Но Димка лишь пишет – оставляет несколько вежливых, участливых строк, – чтобы не тревожить и так высушенную горем мать. И без того вчера он был хоть и спасителем, но все же гонцом с плохими вестями, сказавшим после «нашли» злосчастное «но».

Отправив телефон в широкий карман штанов, Димка следует за неугомонной Таськой, а за ним летят черные клубы неправильных мыслей – о том, как дорого стоит одна-единственная детская душа. Но Димка тут же отгоняет их ладонью, будто они и вправду парят рядом с виском и мерно покачиваются, разрастаясь пенистым кружевом.

– Тась, – окликает Димка, но Таська всем видом показывает глубину своей печали. Разве что в гневе не бросает на пол колбасную палку.