Но она подавляет беспокойство. Ее мучает предстоящий разговор об отце.
Оливия проверяет, есть ли кто-нибудь под навесом, никого не застает и идет к сараю на другом конце двора. Там тоже никого. Она начинает волноваться. Мамин «Ленд Ровер» стоит на въезде; наверное, она в доме. Когда Оливия входит в ворота, звонит мобильник. Она достает его, уверенная, что это мама, но видит на экране имя Уэзли. Странно, он никогда не звонит с работы…
– Алло, Уэз. Ты в порядке?
– Да не сказал бы. – Его голос заглушают звуки проезжающих автомобилей. Оливия понимает, что Уэзли идет по оживленной улице.
– Почему ты не на работе?
– Мне пришлось тащиться до этого хренова Девайзиса!
– Что? Почему?
– Мне позвонили из полиции, когда я уже почти ушел на работу.
– Полиции? Почему? – Оливия чувствует, как учащается пульс.
– Очевидно, хотят о чем-то спросить.
– Но тебя не арестовали?
– Конечно, нет, блин. Что ты несешь, Лив? Они просили меня зайти, что я и делаю. Веду себя как хороший мальчик. – В голосе у него сильное раздражение, но Оливия слышит еще и тревогу.
– О чем они хотят поговорить?
– Расскажу потом.
О том, что произошло сегодня ночью? О коробке, которую он нес? О втором телефоне? Уэзли подозревают в каких-то темных делах?
– Надеюсь, все утрясется…
– Конечно, – говорит он, но его голос звучит неуверенно. – Позвоню попозже.
Он резко обрывает разговор, но Оливии некогда волноваться. У нее есть более неотложные проблемы для размышлений.
Мать сидит в кухне за деревянным столиком с чашкой кофе. На ней жакет и сапоги для верховой езды. На щеке прилипшая грязь; волосы, обычно забранные в аккуратный седой пучок, в полном беспорядке.
Оливия знает, что мать любит свою работу и что ей нравится находиться на свежем воздухе, на природе. Но работа эта физически тяжелая. Оливия постоянно пытается ее убедить, что им нужен помощник для работ во дворе, но мать возражает, что они не могут себе его позволить. Она ссылается на бухгалтерские книги, к которым Оливии не разрешается прикасаться.
– Мам, – Оливия отодвигает стул и садится напротив, – я получила твое сообщение. Все в порядке?
Мать смотрит на нее уставшими глазами.
– Мне надо поговорить с тобой. Хочешь съесть что-нибудь?
Оливия не в состоянии есть. Ей хочется поскорее с этим покончить. Быстро оторвать этот чертов пластырь, раз и навсегда.
– Рассказывай, – говорит она тихо.
– Я сделаю тебе кофе, – упорствует мать, вставая. Она должна как-то погасить свою нервозность и хватается за чайник. Волнуется и не знает, как начать разговор. Почему?
Оливия наблюдает, как мама открывает старый шкафчик, достает кружку. Все давно требует ремонта и замены более современным, но ее мать никогда не придавала значения таким вещам. «Непритязательная», «умелая», «крепко стоящая на земле» – обычно так отзывались о ней окружающие. Оливия смотрит на ее прямую гордую спину, хвостик волос, прыгающий из стороны в сторону, стеганую жилетку и чувствует комок в горле. Ей хочется запомнить этот момент, потому что после разговора, она понимает это, все будет по-другому.
Говорят, незнание – счастье. Так и есть.
Мать протягивает ей кофе и садится за стол. Перед ней стоит ее чашка, с уже остывшим кофе, как будто она уже очень давно сидит здесь и ждет Оливию.
– Давай, рассказывай. – Оливия старается держать себя в руках. Сейчас она услышит, что ее отец – чудовище, насильник, психопат…
– Думаю, что твой отец, возможно, сейчас в городе. – Оливия так поражена, что опрокидывает кружку. – Его видели.
– Что? Кто его видел?
– Это неважно. Прости, я никогда тебе про него не рассказывала. Я правда любила твоего отца. Когда-то я думала, что очень люблю его. Но… кое-что случилось, и… мы расстались. Потом я обнаружила, что беременна тобой. – По ее лицу пробегает тень. Оливия понимает, что мама вспоминает ту старую боль.
– Почему ты решила рассказать об этом сейчас?
– Потому что я думаю, что он хочет познакомиться с тобой. Мне сказали, что он тут, в Стаффербери, а зачем еще ему сюда ехать? Только чтобы увидеть тебя. – Оливия никогда не видела маму в таком отчаянии.
– Зачем ему меня видеть, если он столько лет даже не вспоминал обо мне? Если он оставил тебя в положении? – Голова раскалывается. Все это слишком…
– Ну, это было так давно… – Мать убирает с глаз челку, и Оливия видит, что рука ее дрожит.
Она ерзает на стуле.
– Где он был?
– В этом все и дело… Поэтому я тебе и не рассказывала. Он сидел в тюрьме. Довольно долго.
– За что?
– За убийство.
41 Дженна
41
Дженна
Когда я останавливаюсь около своего домика, моя голова все еще занята разговором с мадам Тоуви. Выхожу из машины немного рассеянная и вздрагиваю, увидев около своей входной двери фигуру. Сердце уходит в пятки, но сразу же успокаивается. Это Самуэль. Из «Фоксглоува».
Он дует на руки и притоптывает ногами. На земле в некоторых местах лед.
– Не хотел вас пугать, простите. Думал извиниться, если мы с Жозе вчера вечером показались вам невежливыми и раздраженными. Мы приехали поздно, очень устали… – Он широко улыбается.
– Да нет, что вы! Это я виновата. – Объясняю свою ошибку, и лицо его мрачнеет.
– То есть, – говорит он, когда я заканчиваю, – вы вчера пришли к нам, потому что до этого видели человека, жившего в доме незаконно, и думали, что это он вернулся?
Я киваю. Крепко сжимаю ремешок от сумки.
– Как он выглядел?
– Хм… – Вспоминаю свой первый вечер. – На нем был длинный плащ с капюшоном, такой, знаете, как носят рыбаки. У меня не было возможности увидеть его лицо. Высокий. Думаю, мужчина, но вполне могла быть и высокая женщина.
– Можно вас попросить взглянуть на это? – Самуэль протягивает мне фотографию. На снимке он сам, только гораздо моложе, с другим мужчиной. У них обоих темные волосы и карие глаза; правда, второй парень выглядит более худым. Самуэль обнимает его за плечо, он снят сбоку.
– Мог это быть он? Сейчас ему, конечно, больше лет, за шестьдесят…
– Не знаю. То есть я хочу сказать, вполне возможно. Кто это?
– Это мой брат – вернее, сводный брат. У нас общий отец. Мы потеряли друг друга. Я услышал, что он в Стаффербери; поэтому мы сюда и приехали, чтобы увидеться с ним. Сами мы живем в Камбрии. Несколько дней назад в местном отеле был забронирован номер на его имя, я там побывал, но мне сказали, что он не появлялся.
Пытаюсь представить пожилого человека в длинном плаще. Возвращаю фотографию.
– А брат ваш высокий?
– Примерно метр восемьдесят пять.
– Не исключено, что это был он. Но зачем ему приходить сюда? – Может, у него не было денег, и он решил, что домики пустые и можно бесплатно тут пожить? Уж не он ли напал на меня в ночь гибели Ральфа?
– Ну, если он тут и был, то, наверное, просто проходил мимо. Мне показалось на минуту, что я могу попасть в прошлое, но не получается… – Самуэль смотрит на свои ботинки и выглядит слегка смущенным. – Наверное, он не хочет, чтобы его нашли. Я был не лучшим братом.
Он достает из заднего кармана брюк бумажник.
– Еще у меня есть вот это. Снимали в тот же день; мы виделись тогда в последний раз. Прошло уже двадцать лет. Не лучшая его фотография, правда…
Он протягивает ее мне. Она немного смята. На старой каменной ограде сидит мужчина, в его глазах грусть. Во рту сигарета. Мне он совсем незнаком. Уже собираюсь вернуть ее Самуэлю, когда что-то в лице этого человека привлекает мое внимание. Я вглядываюсь получше.
– Что это? – спрашиваю, показывая на темную полосу на его левой щеке. На первом снимке ее не было видно из-за ракурса.
– А, это… Шрам. Он получил его за пару лет до этого. Довольно серьезное было дело, мог остаться без глаза…
– А как зовут вашего брата? – Не понимаю сама, почему это важно, но чувствую, что так и есть.
– Джон-Пол. Его зовут Джон-Пол Молина.
42 Дженна
42
Дженна
Не успела я пробыть дома и десяти минут, как в дверь постучали. Я ожидала снова увидеть Самуэля, но это оказывается Дейл. Волосы взъерошены, карие глаза смотрят с теплотой. Он улыбается. Я чувствую, как внутри у меня что-то екает. «Дженна, даже не вздумай!» – говорю сама себе. Все дело во вчерашнем разговоре с Гевином. Задета моя гордость. Я поняла, что в наших отношениях поставлена точка. Слова мадам Тоуви все еще вертятся у меня в голове. «Все врут».
Стараюсь не улыбаться в ответ. Достаточно сухо спрашиваю:
– Все в порядке?
У него на лице смятение.
– Я хотел проверить, как вы после того, что произошло вчера ночью. Сначала дохлые птицы, потом эта путаница с мужчиной из дома напротив…
– У меня все нормально. Но утром я встретила Оливию. – Пересказываю то, что узнала от нее. – Вы обнаружили ее у Камней. Что она там делала? И почему вы вчера не рассказали мне, что нашли ее в таком состоянии?
Дейл ежится от холода, кончик носа у него красный.
– Я просто шел мимо. Я ничего не рассказал вчера, потому что волновался о вас и хотел докопаться до сути в этой истории с домом напротив. Помните, вы мне позвонили… Я как раз провожал Оливию к Уэзли.
– Оливия думает, что ей могли вколоть наркотик.
Его лицо становится жестким.
– Я этого очень боялся. Слушайте, можно я зайду? Холод собачий. – Видимо, Дейл замечает мои сомнения, потому что складывает руки в умоляющем жесте, как будто чувствует, что перешел границу, которую я и не думала создавать. – Ладно, мы можем посидеть где-нибудь еще.