Чувствую ли я себя ближе к нему – теперь, когда мы делим одну постель? Да. Объятия крохотных ручек больше не вызывают у меня желания отстраниться; они кажутся такими теплыми и уютными. Я не уверена, что начинаю воспринимать его как часть себя, но, по крайней мере, уже не считаю чем-то совершенно чужеродным. А когда он смотрит на меня и улыбается – невольно улыбаюсь в ответ.

В одну из ночей, когда его грудь мерно вздымается и опускается вместе с моей, а я лежу в ожидании сна, в памяти вдруг всплывает вопрос Ребекки: «Тебе нравится быть матерью?»

Я кладу руки на маленькую спинку и обдумываю ответ. Дыхание у Эша частое и поверхностное, на каждый мой вдох приходится два его. Мимо окна с ревом проносится мотоцикл. Я инстинктивно сплетаю пальцы в замок; глажу сына по голове. Мягкий пушок у него на макушке напоминает мех котенка.

Нравится ли мне быть матерью?

Еще совсем недавно я не смогла бы ответить утвердительно. А теперь – отчасти потому, что забота о нем помогает мне справиться с тоской по маме, пережить ее уход, – теперь ответила бы «да».

В течение дня я с головой погружаюсь в домашние дела. После маминой смерти я живу как в тумане. Простейшие будничные задачи кажутся дико сложными – отмерить ложкой и насыпать в бутылочку нужное количество смеси, застегнуть кнопки на комбинезоне, – но в то же время успокаивают. Раньше я была ярым противником рутины, поэтому мне так нравилась нью-йоркская жизнь за ее каждодневные вызовы, сюрпризы и победы. Теперь же начинаю получать удовольствие от стабильности, – когда точно знаешь, что будешь делать в следующую минуту, час или день.

Я не плакала, когда мама умирала – да и как я могла плакать, если не верила в реальность происходящего? Зато плачу сейчас. Слезы все льются и льются, как из невыключенного крана. Даже удивительно, что стекающие на пол соленые ручейки не образуют лужи выше плинтусов. Эш все замечает: он трогает пухлыми ладошками мое мокрое лицо, издавая при этом забавные птичьи звуки, словно удивленный галчонок. Кау, кау, кау.

Я нахожу повсюду оставленные мамой сувениры. В сумке – аккуратно сложенный вдвое счет за обед в пиццерии, оплатить который она непременно хотела сама. На комоде – мамину вязаную шапку, пропахшую ее духами: я жадно вдыхаю призрачный аромат, пока он не выветривается окончательно. Под диваном – скомканную бумажную салфетку; должно быть, мама обронила ее, когда играла с Эшем. Я помню, как она сидела рядом с ним на ковре – хотя была уже очень слаба и наверняка мучилась от боли.

Я прячу салфетку в карман, присаживаюсь на корточки возле Эша и начинаю крутить деревянные цветочки на его креслице, все быстрее, быстрее и быстрее, пока они не сливаются в гудящем желто-зеленом вихре. Не сводя с меня глаз, Эш наклоняется вперед и шлепает по ним одной рукой, затем другой, и расплывается в беззубой улыбке.