А потом пришла советская власть. Сурский Иоанновский женский монастырь был ликвидирован, в здании устроили клуб, показывали там кино. Никольский храм разобрали на кирпичи. Сняли все купола. Восстанавливать Сурскую обитель стали только в конце девяностых.
Но как христианству не удалось вытеснить язычество, так и советскому атеизму не удалось вытеснить веру. Большинство монахинь были арестованы, но те, кому удалось избежать этого, продолжали прятать у себя иконы и молиться. А одна из монахинь даже отпевала покойников и крестила детей вместо священника.
Язычество, православие, советский атеизм. Как все это уместить в одной статье? Тина пыталась сплести из этих ниточек один стройный узор. Некрасивый, скорее даже уродливый узор из узелков-гонений, узелков-арестов, узелков-ненависти. А как это умещается в коллективной памяти жителей одного небольшого села? Неудивительно, что они верили не только в Бога, но и в языческих духов леса, воды и дома, в нечистую силу, порчу, колдунов. В языческую икоту.
После ресторана Тина с Виктором идут на показ какого-то японского ужастика. Выбирал Виктор, Тине было все равно. В фильме героине везде мерещится черная вода. Тине мерещится, что Виктор хочет сказать ей что-то важное, но молчит. Затем решают в баре выпить по коктейлю. Тина берет голубой неоновый коктейль, он светится как планктон ночью на пляжах Калифорнии. Биолюминесценция – так это называется. Виктор берет что-то скучное, цвета коры дуба, солидное, как кожаный диван, но с долькой лимона.
– Как нам вести себя в сентябре? – спрашивает Тина.
– Как обычно. К чему вопрос?
– Весной ты у нас ничего не вел. В новом семестре будешь.
– Давай сначала доживем, – говорит он.
– Может, еще по коктейлю?
– Нет, хватит. Поедем к тебе.
Тина не уверена, что до сентября они доживут. Ей все больше кажется, что нет. В этом Тина винит себя, свой невроз по поводу исследования, жару и свою маленькую квартиру. Но больше она ничего не может ему предложить.
Невысказанное заходит с ними в квартиру, садится на диван-кровать большим отвратительным монстром. Становится тесно, становится жарко, Тина открывает окно. Она боится смотреть на диван-кровать, предпочитает не замечать. Суетится, хочет сделать комнату уютнее, романтичнее, зажигает свечи, расставляет их на барной стойке. Виктор не спешит раздеваться, наблюдает за Тиной. У него звонит телефон, говорит, надо ответить, выходит из квартиры в общий коридор.
Неприятное чувство, как комок икоты, поселяется в Тине и начинает расти, блуждает по телу, делает больно. Она хочет что-то предпринять, цепляется за последнюю надежду, секретное оружие, запрещенный прием. Бежит к шкафу, достает кимоно, вынимает маску кицунэ из сумки и перевоплощается. Знает, что это сработает уже не так, как в первый раз, но может быть, сработает.
Виктор возвращается, хочет что-то сказать, она набрасывается на него дикой лисицей, начинает целовать, кусать. Толкает его на диван-кровать, но он не поддается, останавливает ее и ее поцелуи.
Хочу кое-что сказать, говорит он. Не сработало, понимает она. Звонил знакомый. Что за знакомый? Друг жены изначально, теперь наш общий друг. Вместе, парами, ездили в Тай. Ах, Тай. Тина обращает внимание, как упоминание жены пускает трещинки в их с Виктором чём-то там. Отношениях, как она думала. Но скорее, просто мимолетном романе. Жена возвращается, говорит он. Уже завтра прилетает, надо встретить.
Жена возвращается. Надо встретить.
Понятно, говорит она и отходит от него. Хочет спрятаться, заползти в нору. Она заходит за барную стойку, пытается выстроить между ними барьер.
Икота подступает к горлу большим комком, мешает дышать. Горло дерет, царапает. Тина начинает кашлять, комок закрывает собой все горло, она кашляет, вздыхает с хрипом. Давно такого не было. Через узкие глаза лисьей маски и собственные слезы Тина видит плохо. Она хватается за стол рядом со свечой – кимоно загорается. Синтетическая ткань не вспыхивает, плавится и даже не пахнет, поэтому Тина замечает не сразу. Ей обжигает кожу. Она вздрагивает, не успевает поднять шум, Виктор уже сдергивает с нее кимоно. Она сует горячую руку под холодную воду. Боль в руке собирает разбитую на осколки Тину воедино, вся она концентрируется в руке.
Никакой опасности пожара не происходит, остается только ожог. Показать врачу Тина отказывается. Виктор заматывает ей руку мокрой тканью. Она просит его заняться с ней любовью. Он соглашается, просит не снимать маску. Тина пытается представить их со стороны, хочет выглядеть красивой в своей фантазии, но в голову лезут только пошлые картинки с девушками в образах лисиц. Тина видит свои полные ляжки, как у них. Ей стыдно, противно от самой себя. Слезы текут по вискам на подушку, Виктор не замечает их под маской.
Спят вместе, но плохо, она – из-за руки, он – из-за жены.
Утром он уходит, обещает, что позвонит.
* * *
Но больше не звонит. Наверняка думает, что с ней одни неприятности, сплошные травмы. Маску Тина сует под диван-кровать, чтобы не видеть пустые глаза. Кимоно куда-то делось, наверное, Виктор выбросил, когда уходил. Ноготь быстро отрастает, рука заживает медленно. Заканчивается июнь, заканчиваются деньги. Заканчивается Тина.
Звонит Виктору сама. Сначала по несколько раз на дню. Потом реже, и в конце концов перестает звонить, но пишет. Пишет, что готова быть любовницей, пусть только приходит, она ни на что не претендует. Пишет, что он может делать с ней что хочет, а она будет его лучшей аспиранткой, будет помогать с его исследованием, если нужно. Он не отвечает.
Во второй половине июля Тина замолкает сама. Думает, если будет хорошей девочкой, то Виктор сам соскучится и придет. Но он так и не приходит. Тина устает прислушиваться к ходу лифта, мерить шагами квартиру-студию.
Отправляет ему единственную фотографию, где они вместе. Селфи на общем балконе ее дома. Изображение нечеткое – поздний вечер, позади них расплывчатые кружочки огней за мутным заляпанным окном. Камера плохо сфокусирована, видны темные волосы Тины, закрывающие ее лицо в профиль, дым от сигареты Виктора, его рука и подбородок. Тине тогда влетело, Виктор сказал удалить фото, но не проконтролировал ее. А она и не удалила, на всякий случай еще отправила себе на облако. Тина пишет, что нашла его жену в соцсетях и собирается скинуть ей это фото.
Виктор отвечает:
Фотографию отправлять Тина, конечно, не собиралась, не такой она человек, хоть уже и сомневается в том, какой она человек. Она ведь уже стала той, кто шантажирует своего женатого любовника. Потом она еще присылает ему фото, как пьет вино, как ест в постели жирную сырную пиццу. Думает, он ответит что-то милое, игривое, напишет, что он к ней приедет и накормит нормальной едой. А он отвечает блюющим смайликом.
Еще присылает фото с задранной футболкой, фото, где она без футболки, закрывает соски одной рукой, прижав грудь так, чтобы она казалась больше. На эти фото он не отвечает ничего.
В начале августа Тина извиняется за все присланные фото и снова замолкает. Она анализирует, что делала не так, что говорила не так. Ей становится стыдно за многие свои поступки и слова. Надо меняться, решает она.
Идет в салон прямо в своем доме и подстригает каре. Начинает больше работать. Диссертация снова сдвигается с места. Тина пытается наладить какую-то рутину. Утром просыпается в двенадцать (кто-то скажет, что днем). Берет заказы на бирже, пишет до двух-трех, потом только завтракает бутербродами с сыром. В четыре часа снова садится за работу. В восемь вечера выходит прогуляться по Северной долине или в продуктовый. В девять ужинает чем-то безвкусным. Она не знает, чем ей питаться. Виктор не ленился готовить и придумывал кучу разных блюд. Тина не способна на такие подвиги, поэтому возвращается к макаронам, рису, грече. Только солит, но все время забывает, сколько точно надо солить, поэтому на всякий случай солит немного. И все ей кажется пресным. После ужина наливает чай, иногда кофе и садится за диссертацию. Ложится спать в четыре-пять утра.
В таком режиме она заканчивает статью про Суру и отправляет ее в какой-то журнал из списка Виктора.
В конце августа Тину зовут на вечеринку – одногруппница приглашает к себе отметить начало последнего курса. Тина удивляется, что другие люди еще существуют, что она еще существует для других людей. Тина знает, что ее группа иногда собирается, все они знакомы еще по бакалавриату и магистратуре, но ее никогда не звали, и странно, что на этот раз вспомнили о ней. Может быть, откуда-то узнали о них с Виктором, решили, что она интереснее, чем они думали?
Тина соглашается, потому что отказывать она не умеет и почти никогда никому не отказывает.
Собираются в большой квартире на Беговой. Новая станция метро, Тина здесь никогда не была. Ветер с залива толкает Тину в спину от самого метро до дома ее одногруппницы. Лахта сверкает огнями, по ночам снова темнеет. Лето заканчивается.
Тина входит, здороваются с ней сухо. Она садится на краешек дивана из серой рогожки. Комнату освещает экран большого телевизора на стене. Готовятся петь караоке или включать музыку вместе с клипами. Тина ждет, когда уже начнутся песни и танцы, потому что слишком неловко сидеть и смотреть, как другие разговаривают. Она боится, что ее спросят: