Йоланди, не надо.
Что не надо? Говорить тебе правду? Тебе не нравится горькая правда?
Наверное, тебе виднее, сказала Эльфи.
Мы замолчали. Надолго. Очень надолго. В палату несколько раз заходили медсестры, производили какие-то манипуляции. Сотни тысяч детей родились за то время, пока мы с Эльфи молчали. Материки продолжали сдвигаться, отдаляясь друг от друга, с той же скоростью, с какой растут ногти у человека.
Йоли, послушай, наконец прошептала она. Мы можем просто поговорить?
О чем?
О чем угодно.
Да, конечно. Но ты всегда меня просишь с тобой поговорить, а потом вдруг выясняется, что у тебя где-то припрятан готовый сценарий, и ты хочешь, чтобы я ему следовала слово в слово, а если я от него отклоняюсь – потому что не знаю, что там за сценарий, – ты сразу такая: нет-нет, замолчи. Ты не хочешь, чтобы я говорила о прошлом, потому что тебе больно слушать. Тогда были счастливые времена, была жизнь, вдруг ты вспомнишь об этом и передумаешь умирать?! Ты не хочешь, чтобы я говорила о будущем, потому что не видишь будущего для себя, и о чем тогда говорить… Ладно, давай говорить о том, что происходит прямо сейчас. Вот я сделала вдох. Солнце скрылось за тучей. Я уже выдохнула. Ты лежишь на своей койке. Проходит секунда. Еще одна. И еще… Я снова делаю вдох.
Она протянула мне руку, и я сжала ее ладонь. Сжала так, словно мы с ней – чемпионы, с трудом победившие в каком-то глупом турнире вроде чемпионата мира по художественному свисту. Дверь распахнулась, и в палату вошел Клаудио с роскошным букетом цветов. Всем привет! На нем был узорчатый синий шарф, аккуратно заправленный под ворот шерстяного пальто. Его черные кожаные туфли блестели. Йоланди, замечательно выглядишь! (Я обожаю Клаудио.) Он поцеловал меня в обе щеки. Эльфрида, солнце мое. Он поцеловал ее в лоб, чуть выше шрама над бровью. Клаудио, мне очень жаль, сказала она. Он обратился к ней по-итальянски:
Эльфрида, мы вместе, и это главное. Клаудио положил цветы на столик и взял ее за руку. Ты спасла меня от Будапешта, сказал он. Ему нравится Будапешт: красивый и элегантный город, печальный и дерзкий, как бы крошащийся и приходящий в упадок, – но стоит там чуть задержаться, и все это великолепие уже угнетает. Все эти встречи, обеды и ужины, ни единой свободной минутки… В итоге чувствуешь, что сам приходишь в упадок, крошишься и предаешься печали. Клаудио рассказал нам с Эльфи, как сидел в горячем источнике, бьющем из-под земли, в окружении архитектуры в стиле модерн, и ощущение было такое, словно он принимал ванну в соборе. Небо окрасилось в розовый цвет. В воздухе разливался аромат сирени. Тучные русские гангстеры в крошечных плавках играли в шахматы, их жены с выбеленными волосами сверкали, как новогодние елки, увешанные золотом и серебром. Варвары как они есть!
Клаудио хорошо говорит по-английски, его итальянский акцент почти незаметен. Я подумала, что эти русские гангстеры – потомки тех красноармейцев, которые убивали меннонитов. Теперь они нежатся в горячих источниках в крошечных плавках. Клаудио начал рассказывать, как он стоял на мосту над Дунаем и увидел на берегу какого-то странного мужика. Я спросила: Дунай действительно голубой? Нет, сказал Клаудио. Он мутный и грязный. Но он красивый? – спросила я. Да, наверное, красивый.
Это верно, сказала Эльфи.
Так вот, тот мужик. Это был бомж… Или их принято называть хобо?
Ты знала, что слово «хобо» означает «тот, кто идет домой»? – спросила я у Эльфи.
Да, сказала она. Это из песни «Дорога домой» Вуди Гатри. Странно, что ты это знаешь.
А еще я знаю, что в Бритте, в Огайо, есть Музей хобо. Я подписалась на их новостную рассылку. Она интересная. Мне особенно нравятся посты Человека из ниоткуда и Чокнутой Мэри. Если умирает кто-то из их знакомых, они пишут, что его унес западный ветер.
Эльфи улыбнулась. Любопытно, сказала она.
Так вот, продолжал Клаудио, тот мужик. Сидит на речном берегу, смотрит на воду, на небо, на все, что его окружает. В руках у него банка пива. Потом он встает, берет пустую бутылку, лежащую на земле рядом с ним, и спускается к реке по бетонной лестнице. Ступеньки ведут прямо в воду, у него намокает низ брюк, он озирается по сторонам, как будто хочет убедиться, что никто на него не смотрит. Я подумал, что он собирается утопиться, но дальше он не пошел. Он наклонился и наполнил бутылку водой из реки. Затем вернулся на берег и снова уселся на землю. Скажу честно, я испытал огромное облегчение. Мое сердце стучало как сумасшедшее, пока я наблюдал за всем этим с моста. Но потом я подумал: О Боже, он будет пить воду прямо из реки» – но нет. Он просто сидел со своей банкой пива и бутылкой с речной водой и смотрел вдаль. Затем неспешно взял бутылку и налил немного воды в свою банку. И отпил из банки. Я смотрел на него и думал: Не надо, не пей. Но он пил, и мне стало грустно, и захотелось уехать из Будапешта.
Он пил воду из реки? – спросила Эльфи.
Да, он налил грязную воду в свою банку с пивом, чтобы растянуть его на подольше, сказал Клаудио.
И тебе было противно на это смотреть?
Нет, просто грустно.
Ты считаешь, что лучше бы он утопился? – спросила я.
Конечно, нет. Просто мне не хотелось, чтобы он пил грязную воду прямо из реки.
Его никто не заставлял, сказала Эльфи. Это его…
Да. Его жизнь, его выбор, сказала я. Я поняла. Просто это неправильно, что человеку приходится делать подобный выбор.
Я бы не стала пить воду из реки, задумчиво проговорила Эльфи.
Лучше уж пить, чем топиться, сказала я.
Это понятно, сказала Эльфи.
То есть ты хочешь сказать, что у тебя есть гордость, а у меня нет и что человек с цельным, глубоким характером и чувством собственного достоинства скорее пошел бы топиться, чем опустился бы до того, чтобы пить грязную речную воду? Но знаешь, когда единственный способ растянуть банку пива надолго – это разбавить его водой из реки… Чтобы это понять и принять, тоже нужно немалое мужество. Чтобы не утопиться с отчаяния, а принять бесценный дар жизни.
Клаудио извинился и сказал, что не хотел нас огорчить. Он лишь рассказал нам о том, что случайно увидел.
Эльфи сказала, что она всех подвела.
Вовсе нет, горячо возразил Клаудио. Все музыканты уже заняты на других выступлениях, и все передают тебе привет… Антанас, Отто и Экко, Бриджит и Фридрих.
Как дела у Фридриха?
Да все так же, проблемы с женщинами и с деньгами… Клаудио рассмеялся, но как-то невесело.
Они на меня сильно злятся?
Никто не злится! Я обо всем позабочусь, Эльфрида. Не забивай себе голову. У нас на подобные случаи есть страховка. Это не катастрофа, а просто маленькое неудобство. Сущая малость в масштабах Вселенной. Клаудио взмахнул рукой. Пфф.
Я тебя провожу, сказала я.
Мы с Клаудио остановились в коридоре рядом с огромным холщовым мешком, набитым окровавленными простынями.
Давай немного пройдемся, предложила я.
Он приобнял меня за плечи и спросил, как у меня настроение. Только честно.
Лучше не спрашивай, сказала я. Иначе я разревусь. А как ты сам? Давай спустимся в вестибюль.
Ну, в свете всего… Я боюсь, Йоланди. Боюсь за нее.
Да… Может быть, с ней все будет хорошо. В смысле не для гастролей, но…
Я понял, сказал Клаудио. Очень жаль, что все так получилось. Для Эльфриды, для всех.
Да.
В любом случае, Йоланди, ты не беспокойся из-за гастролей. Ты же знаешь, мы с Эльфридой прошли через многие испытания, и чего-то подобного следовало ожидать. Никто не в обиде.
О, хочешь поговорить по-итальянски?
Нет. То есть да. Но…
Да, я все понимаю, сказал Клаудио.
Мы медленно шли по длинному коридору, мимо дверей, на которых висели таблички с номерами. Одна дверь была распахнута настежь. На пороге стояла старушка в ночной рубашке, прижимавшая к груди большой круглый будильник. Под мышкой она держала зеленую дамскую сумочку. Который час? – громко спросила она.
Что, простите? – не понял Клаудио.
Который час? – повторила она, показав нам будильник.
Почти половина пятого, сказал Клаудио.
Что? – переспросила она.
Половина пятого, сказала я.
Половина пятого? Половина пятого!
Да.
Это твой муж? – спросила она у меня, указав пальцем на Клаудио.
Я ответила: Нет.
Твой отец?
Нет.
Брат?
Нет, сказала я. Это мой друг. Клаудио назвал свое имя и протянул руку для рукопожатия, но старушка вцепилась в будильник двумя руками и не ответила на его дружеский жест.
Даже не думай украсть мою сумку, сказала она и попятилась вглубь палаты.
Я и не думал, сказал Клаудио. Я взяла его под локоть и потащила прочь от странной старушки.