Я примчалась к нему, и он сообщил мне, что водительскую дверь заклинило и она никак не открывается. Чтобы сесть за руль, надо забраться в машину через пассажирскую дверь и перелезть на водительское сиденье, стараясь не своротить рычаг переключения передач. Я сказала, что дверь надо бы починить, чем я и займусь прямо сегодня, потому что мама не сможет каждый раз совершать эти маневры. По дороге в аэропорт Ник растер щеки руками и спросил себя вслух, что он делает. Потом закинул ногу на приборную доску, уперся локтем в колено, подпер подбородок ладонью и закрыл глаза.
Ты отвлечешься, сказала я. Повидаешься с папой. Тебе будет весело. Вы встречаетесь в Монреале?
Вряд ли мне будет весело, сказал он. Но да, я отвлекусь. Нет, мы встречаемся в Мадриде. Жалко, что Эльфи не может поехать со мной.
Тебе надо отвлечься, сказала я. Ты же будешь проверять почту?
Каждый час, каждые полчаса. Если будут какие-то новости…
Да, я сразу же напишу. Не волнуйся. Что вчера говорили медсестры?
Ничего нового. Только что Эльфи пробудет у них еще долго.
Какое-то время мы ехали молча.
Потом я спросила: Она говорила с тобой о Швейцарии?
Вроде бы нет. А почему ты спросила?
Не говорила, что ей хочется туда съездить?
Нет, сказал Ник. Она хотела уехать в Париж.
Насовсем? Вместе с тобой?
Там я нашел бы работу, сказал Ник. И мы оба знаем французский…
Я сказала, что это было бы здорово. Значит, она говорит о Париже? Что она хочет туда переехать, когда ей станет лучше?
Да, сказал Ник. То есть мы пока не решили ничего конкретного, нам просто нравится строить планы. Но сначала ей надо поправиться. Ей должны подобрать правильные лекарства. На определение правильной дозировки и комбинации препаратов могут уйти месяцы.
Или годы. При условии, что она согласится принимать лекарства.
И ведь ее не заставишь.
Да, не заставишь.
Ник вынул из рюкзака какую-то книгу, открыл ее и что-то быстро записал прямо на странице.
Что ты читаешь? – спросила я.
«Пропащего» Томаса Бернхарда.
Ник, сказала я. Это даже не смешно.
Не смешно. Но ты спросила, и я ответил. Кстати, можешь ей передать? Он вручил мне стопку листов. Электронные письма для Эльфи. Я их распечатал. От поклонников. От друзей. Клаудио их переслал. Ник отвернулся к боковому окну. Мы уже приближались к аэропорту, следуя за указателями с изображением самолетов. Проехали через промзону, мимо клуба для джентльменов с глухими стенами без окон. Мне приходилось лавировать между огромными выбоинами.
Тут вообще чинят дороги?! – воскликнула я. Ник ничего не сказал. Мы приехали в аэропорт и снова поблагодарили друг друга за все наши старания для помощи Эльфи. Мы обнялись на прощание. До свидания,
Я поехала обратно к маме. Зарулила во двор, поставила машину на гостевой стоянке и бегом поднялась по лестнице. Ну что, мам, ты готова? Едем в больницу? Ник уже улетел? – спросила она. Да, вернется через десять дней. Водительская дверь сломалась, но я постараюсь сегодня ее починить. Потом я вспомнила, что обещала сегодня подписать согласие на развод. Значит, подпишу завтра, подумала я. Уж один день развод подождет. После шестнадцати лет брака один день ничего не решает.
Мы поднялись в отделение реанимации, но Эльфи там не было. Медсестра, сидевшая на посту, сказала, что Эльфи перевели в корпус Палавери, во второе психиатрическое отделение на другом конце кампуса – или как называется больничная территория? Мы спустились на пятый этаж, проведать тетю Тину в кардиологическом отделении. Тетя спала, но вокруг ее койки стояли какие-то аппараты, которых вчера не было. Она была очень бледной, ее открытый рот как будто застыл в гримасе ужаса. Или, может быть, удивления. Медсестра сказала, что по сравнению со вчерашним ее состояние ухудшилось. На ее гипсе темнели какие-то мелкие надписи. Кажется, памятки для себя. Отменить книжный клуб. Отменить тайцзи. Отменить парикмахера. Похоже, сегодня она не вернется домой.
Медсестра спросила, приедут ли к Тине ближайшие родственники, муж или дети. Мама сказала, что к ней едет дочка. И муж. А что такое? С ней что-то серьезное?
Медсестра сказала, что тете Тине необходимо срочное оперативное вмешательство – буквально завтра или послезавтра, чтобы предотвратить обширный инфаркт. Сейчас ее готовят к операции на открытом сердце, вводят ей какие-то успокоительные препараты и ищут свободного хирурга, который будет ее оперировать. Впрочем, медсестра не проявляла особой тревожности. Иногда так бывает, сказала она моей маме. Ваша сестра – крепкая женщина и в остальном абсолютно здорова, так что операция будет вполне рутинной. Возможно, уже через пару недель тетя Тина спокойно сядет за руль и вернется в Ванкувер.
Пока тетя спала, мы решили разыскать Эльфи. Спустились на лифте в подвал и пошли к дальнему корпусу по подземному коридору, обе растерянные и злые. Мама быстро устала и запыхалась, но продолжала громко возмущаться по поводу угольных шахт в Гондурасе. Каждый шаг давался ей с трудом, но здесь было негде присесть отдохнуть – в этом голом пустынном тоннеле, напоминавшем кишечник изголодавшегося человека. Я шла впереди, потихоньку впадала в истерику и высматривала дверь, которая выведет нас в нужный корпус. Я окликнула маму, и мой голос эхом разнесся по коридору. Мам-ам-ам-ам-ам. Она застыла на месте – крошечная, как Дюймовочка, – и подбоченилась. Лампы аварийного освещения под потолком изливали оранжевый свет. Я бегом бросилась к маме и спросила, как она себя чувствует. Она улыбнулась, кивнула и сделала глубокий вдох.
Ты даже не представляешь, сколько они тратят воды, проговорила она, задыхаясь. Она имела в виду горнопромышленные компании.
Я сказала, что не знаю, где выход. Мама снова кивнула и улыбнулась, как смертельно раненый полевой командир, который храбро пытается приободрить своих воинов: пусть идут в бой без него, война еще не закончилась. Почему-то мне вспомнились слова на могиле Йейтса у подножия горы Бен-Балбен в графстве Слайго:
Мама периодически останавливалась, чтобы перевести дух. Я перестала к ней обращаться, потому что она каждый раз отвечала с преувеличенным энтузиазмом, явно стараясь бодриться, и даже эти короткие, как оружейные залпы, ответы отнимали у нее силы. Наконец мы увидели дверь с надписью «Выход», я открыла ее, и мы вышли на лестницу. Нам пришлось подняться на несколько пролетов, чтобы добраться до ближайшего лифта, который отвез нас на четвертый этаж, во второе психиатрическое отделение, к Эльфи.
На нужном нам этаже двери лифта открылись, и я увидела Радека! Футляр со скрипкой висел у него за спиной, как подводный кислородный баллон. Я спросила его, что он здесь делает, и он ответил, что пришел навестить Эльфриду. Я должен был ей сказать, как много для меня значит ее игра.
Ясно, сказала я. Я могла бы ей передать. Но спасибо.
Он посмотрел на мою маму и протянул руку для рукопожатия. Позвольте представиться, меня зовут Радек. Мама сказала, что рада знакомству, и прошла вглубь коридора, оставив нас с Радеком наедине на пятачке возле лифтов. Говорят, что с твоей сестрой что-то серьезное. Она пыталась покончить с собой. И ее положили в психиатрическое отделение, сказал он.
Кто говорит?
Мне просто хотелось ее увидеть. Но мне сказали, что часы посещения уже закончились. Радек положил руку мне на плечо и спросил, как я сама.
Я на секунду подумала, что ты ищешь меня. Я совершенно забыла, что ты меня бросил.
Мне казалось, что это ты меня бросила.
А зачем тебе скрипка? Ты хотел сыграть ей серенаду? Я улыбнулась, надеясь, что эта улыбка сгладит горечь и ревность, явственно прозвучавшую в моем вопросе.
Я просто хотел пожелать ей здоровья. Хотел ее поблагодарить.
Я понимаю. Я ей передам.
Но как ты сама? – спросил он.
У меня все в порядке.
Правда? Он явно мне не поверил. Неужели все так очевидно?
Мне надо идти. Прости меня… ну, за все. За все, что я наговорила.
Твое время еще придет, сказал он.
В каком смысле? – спросила я, уже двинувшись прочь.
В смысле, ты найдешь свое счастье.
Ясно. А то прозвучало почти как угроза. Спасибо, Радек. Мне действительно очень жаль, что все так получилось.
Мне тоже жаль.
Я вернулась к Радеку и пожала ему руку. Я уверена, твое либретто будет прекрасным.
Как и твоя книга о корабле. Или… родео?
О корабле.
Да, о корабле.
Мы улыбнулись друг другу. Мы тепло попрощались.
Мама сидела на стуле возле поста медсестер. Пыталась отдышаться и собиралась в духом, чтобы войти в палату к Эльфи, чтобы быть бодрой и радостной посланницей надежды. Я вошла в палату одна, села на краешек Эльфиной койки и сказала: Привет, я пришла. В этой комнате не было ничего, кроме двух односпальных кроватей, одна из которых сейчас пустовала, двух маленьких столиков и двух маленьких стульев. Узкое маленькое окно, забранное решеткой. Над дверью – Иисус, распятый на маленьком кресте. Эльфи лежала на койке лицом к стене, тоже маленькая и молчаливая. Я положила руку на ее костлявое бедро, как любовник в ночи. Она пробормотала: Привет, – но не обернулась ко мне. Это ты, Шарни? – спросила она. Я сказала, что Ник уехал в Испанию, хотя она и так это знала, и что мама сидит в коридоре и скоро придет, и что состояние тети Тины внезапно ухудшилось, и теперь ей нужна операция. Я спросила, как у нее самочувствие. Она не ответила. Я принесла тебе письма, сказала я. От друзей и поклонников. Я положила стопку листов с распечатками на ее пустой столик. Эльфи не сказала ни слова.