Йоланди, сказала Джоанна. У тебя все в порядке?

Да, сказала я. Извини.

Ты…

Да, цветы – хорошо. Спасибо, Джоанна.

11

11

Я позвонила маме на мобильный, но она не взяла трубку. Я встретила в коридоре санитара – бывшего солиста местной панк-группы. Он что-то насвистывал, загружая тележку подносами с едой под информационным плакатом с перечислением симптомов некротического фасциита.

Я вышла на улицу, где ярко светило солнце, и побрела пешком к маме домой по набережной вдоль реки. Я хотела пройти по набережной всю дорогу, но меня остановили молодые люди. Они таскали мешки с песком и складывали их на тротуаре вокруг жилого квартала. Река опять разливается, сказали они. Для них это был праздник. День, когда отменяют уроки в школе.

Мамы и тети Тины дома не было, но они оставили мне записку. Они решили съездить в Ист-Виллидж навестить сеньору Бертолуччи, которую по-настоящему звали Агатой Варкентайн, но все, кроме Эльфи, называли ее миссис Эрнст Варкентайн. В Ист-Виллидже женщин всегда называют по имени мужа, чтобы навечно (даже в некрологах в местной газете) определить место женщины в мире как мужней жены и никак иначе. Они поехали на тетиной машине. Потом я вспомнила, что оставила мамину машину на подземной парковке в больнице, и пошла обратно – на этот раз не вдоль реки, а по пыльным городским улицам.

Я поднялась на шестой этаж, хотела еще раз проведать Эльфи, но к ней пришел Ник, они смотрели друг другу в глаза, занавеска была наполовину задернута, медсестры старательно делали вид, будто они меня не замечают, или, возможно, звонили в охрану, чтобы меня вывели из отделения, поэтому я тихонько ушла, спустилась на подземную парковку, села в машину и поехала к маме домой. Я так надеялась, что женщина, на которую я наорала сегодня днем, напишет на моем пыльном заднем стекле, что она меня простила. Но конечно, никаких надписей там не было.

Мама с тетей еще не вернулись от сеньоры Бертолуччи. Я уселась за мамин ноутбук и открыла поисковик. Я пыталась найти больше сведений о тех лекарствах. Я прокручивала страницы с результатами поиска, которые «Гугл» предлагал в помощь людям, желающим умереть. Мне было тревожно: вдруг меня все-таки заберут на допрос в полицию, вдруг начнут проверять и отследят мою поисковую историю на этом компьютере? Я продолжала искать. Взгляд зацепился за заголовок: Можно ли помочь человеку умереть с помощью магии? Я ужасно гордилась собой, что не открыла эту страницу. Эльфи тоже гордилась бы мной. Здравый смысл прежде всего, Йоланди! Зазвонил телефон. Это была мама. Звонила мне из больницы. Я спросила, как дела у Эльфи. Мама сказала, что у нее взяли кровь на анализ. Зачем? Мама не знала. Но есть еще кое-что. Тетя Тина упала в обморок.

Я спросила: В больнице?

Нет, сначала в Ист-Виллидже, у миссис Эрнст Варкентайн. Но она быстро пришла в себя, чуть-чуть отлежалась, немного поела, и все вроде бы было нормально. Но потом…

Она тоже в больнице?

Да, мы решили проведать Эльфи, не заезжая домой, и по дороге, на въезде в город, Тина опять потеряла сознание. В машине.

Это как-то нехорошо.

Да уж, нехорошо. Как только мы добрались до больницы, я ее отвела в отделение неотложной помощи, и ее сразу госпитализировали. И наложили ей гипс. Она сломала руку, когда упала в обморок.

Тетя Тина?

Да. У нее боли в груди. Ее забрали на пятый этаж, в отделение экстренной кардиологии.

Это что-то серьезное?

Кажется, да…

Хорошо, сказала я и отключилась. Тут же перезвонила и извинилась. Я имела в виду: хорошо, я уже еду к вам. Мама рассмеялась. Я тоже немножечко посмеялась. Я знала, что она старается сдержать слезы. Я снова сказала, что уже еду к ним, и она что-то шепнула в ответ. Я не расслышала, что это было. Кажется, она сказала: Какая разница? Мама сама тысячу раз попадала в реанимацию со своим слабым сердцем и дыхательными проблемами – и каждый раз благополучно выписывалась домой, – но тетя Тина, насколько я знаю, оказалась в больнице впервые.

По дороге в больницу я размышляла о своей истерической вспышке на подземной парковке. Это из-за моего прошлого, сказала я вслух, обращаясь к невидимому собеседнику. Я поняла, в чем причина. Я была Зигмундом Фрейдом. Достаточно вспомнить, как наши меннонитские церковные старейшины с их тугими воротничками и вздутыми шейными венами обвиняли меня в нечестивых поступках и помыслах и сулили мне вечные муки в каком-то подземном огне, хотя я не сделала ничего страшного или плохого. Я была невинным ребенком. Эльфи была невинным ребенком. Мой отец был невинным ребенком. Моя двоюродная сестра Лени была невинным ребенком. Это неправильно, так нельзя: брызжа слюной и размахивая руками, обвинять людей во всех смертных грехах и угрожать им вечными муками лишь потому, что почти всю их семью перебили, а им самим пришлось бежать и прятаться в куче конского навоза. Речи, звучащие с церковной кафедры, просто на улице были бы восприняты как бред сумасшедшего. Нельзя тиранить людей, заставляя их чувствовать себя жалкими и ничтожными, а потом называть их дурными и грешными, когда они решают покончить с собой. Так что нет вам прощения, святоши. Вам никогда не почувствовать невероятную легкость. Вам никогда не взлететь.

Сердечные приступы происходят от болезненных воспоминаний. Где-то я это прочла, может быть, в новостной рассылке Музея хобо, где каждый некролог заканчивается словами: «До встречи в пути!» Возможно, Эльфрида напомнила тете Тине о самоубийстве ее собственной дочери: о предшествующей ему боли, об ужасе и беспомощности, о ее неспособности предотвратить катастрофу. Или сердечные приступы возникают из-за закупорки артерий, лишнего жира на талии, трансжиров и привычки выкуривать по две пачки в день, а вовсе не из-за воспоминаний о боли, ужасе и невыносимой печали? Хотя, возможно, одно вызывает другое. Кардиологам и психиатрам следует объединиться и открыть новые больницы. Надо будет создать петицию вроде папиной петиции об открытии библиотеки или Эльфиной – о признании Стивена Рэя Вона лучшим в мире гитаристом. Впрочем, я почему-то уверена, что кардиология и психиатрия объединятся не раньше, чем отдельные материки снова сольются в единый сверхконтинент.

Спортивный костюм тети Тины и ее крошечные кроссовки лежат в большом пластиковом пакете с надписью: «Собственность Сент-Одильской больницы». Мама с тетей беседуют на плаутдиче, шутят, смеются. Как всегда, держат свой страх при себе. Когда я вошла, они сказали: А, ты приехала. Хорошо. Мы тут поспорили о значении одного слова. Я спросила, какого именно слова, и они рассмеялись.

Гипс на руке тети Тины уже покрыт надписями. Телефонные номера. Цитата из Библии. В палату вошла медсестра и что-то проделала с тетей при посредстве иголок и труб. Я спросила: У нее был инфаркт? Медсестра сказала, что нет. Просто острый коронарный приступ. Она показала нам схематическую зарисовку тетиных артерий. Две из них были критически закупорены. Тетя Тина сказала, что ей отчаянно хочется кофе из «Старбакса» внизу. Медсестра ответила: Может, чуть позже. Не прямо сейчас.

Я сказала тете и маме, что зайду к Эльфи, а потом вернусь к ним, принесу нам всем кофе. Они обе одобрили мой план с таким бурным восторгом, словно я разработала стратегию взятия Бастилии. Я поднялась на шестой этаж и сообщила Эльфи, что у тети Тины случился коронарный приступ и она тоже в больнице, этажом ниже. Эльфи широко распахнула глаза и постучала себя пальцем по горлу.

Я уточнила: Не можешь говорить?

Я жутко злилась, не знала, куда направить свою злость, и не очень хорошо это скрывала. Эльфи покачала головой. Я спросила, где Ник, и она опять покачала головой.

Я вышла в коридор, нашла медсестру и спросила, почему Эльфи не может говорить. Медсестра сказала, что возникли некоторые осложнения, но будем надеяться, что уже завтра – в крайнем случае послезавтра – голос вернется. Я спросила: Это из-за отбеливателя? Медсестра уставилась в свой планшет. Ей не понравилось, что я задаю такие вопросы. Она сказала, что точно не знает. Но ведь из-за чего-то же голос пропал? Или она просто не хочет ни с кем говорить? Медсестра сказала, что лучше спросить у врача. Я бы спросила, сказала я, но он, кажется, не желает со мной разговаривать. Медсестра избегала смотреть мне в глаза. Для них мы все – ненормальная, чокнутая семейка.

Я вернулась в палату к Эльфи и встала в ногах ее койки. Я чувствовала себя палачом, явившимся к осужденному, чтобы предложить ему покурить перед казнью. Мир стал чуть темнее, да? Эльфи моргнула. Ты согласна? – спросила я. Она снова моргнула.

Я уселась на стул и вынула из пакета рукопись своей книги. Перечитала первую страницу и осталась не очень довольна. Я аккуратно положила лист лицевой стороной вниз на плоский живот Эльфи. И второй лист, и третий. И еще много листов. Эльфи лежала, затаив дыхание, и старалась не шевелиться, чтобы стопка листов не упала с ее живота. Наконец я сказала, что пойду к тете Тине, только сначала спущусь в «Старбакс» и возьму им с мамой кофе. Эльфи кивнула и закатила глаза на «Старбакс». Я сказала, что других кофеен тут нет. Я собрала свои страницы и убрала их в пакет. Эльфи улыбнулась и прикоснулась к моей руке. Я подумала, что снова забыла принести ей увлажняющий крем. Я знала, что Эльфи безмолвно просила меня передать нашей тете, что она ее любит и надеется, что с ней все будет хорошо. Я сказала, что обязательно все передам тете Тине, и Эльфи кивнула. Я хотела сказать: Представь, что мама потеряет свою сестру. Ужасно, правда? Но все было не так уж и страшно – всего лишь легкий коронарный приступ, и после томительных размышлений о психиатрии, кардиологии и меннонитских доктринах у меня не осталось сил на пламенные речи.