Я поднималась по лестнице, шагая через две ступеньки, твердила себе – прекрати, прекрати, прекрати – на каждом яростном шаге и вспоминала свой недавний разговор с одним приятелем из Торонто. Он говорил, что лет через десять стыд перестанут замалчивать. Стыд, так сказать, войдет в моду, его начнут обсуждать, не таясь, препарировать и изгонять. Я тогда возразила, что это бред: никакие публичные обсуждения не избавят нас от стыда, да и зачем от него избавляться? Стыд необходим человеку, потому что удерживает его от повторения постыдных поступков. Стыд заставляет нас просить прощения, искать прощения, сопереживать ближним, чувствовать боль от ненависти к себе, которая побуждает некоторых из нас писать книги в тщетной попытке обрести искупление. И еще стыд способствует порче отношений (сказала я своему приятелю), а испорченные отношения – это источник, питающий книги, кино и театр, так что, конечно, давайте избавимся от стыда, но тогда распрощаемся и с искусством. Однако сейчас, поднимаясь по этим бетонным ступеням и прижимая ладони и пальцы к носу, чтобы проверить, не пахнет ли от меня сексом или моторным маслом, я мечтала о жизни без стыда.

Когда я вошла, мама сидела за ноутбуком и играла в Скрэббл с женщиной из Румынии с псевдонимом Убивца. Игры проходят на время, так что соображать надо быстро. Впрочем, мама на пару секунд оторвалась от экрана и сообщила мне, что завтра Ник едет в Испанию. Я кивнула. Я знаю.

Я пошла в свою комнату и загуглила, где купить препарат для эвтаназии в Испании. Поисковик выдал лишь несколько ссылок на инъекционную «Виагру». Потом я загуглила «эвтаназия для душевнобольных» и прочла, что в Швейцарии это законная практика, но к ней прибегают нечасто. В Швейцарии закон разрешает помогать человеку покончить с собой, если помощники не имеют никаких корыстных мотивов. Причем закон действует не только для граждан Швейцарии. Ага! Теперь понятно, почему Эльфи умоляла меня отвезти ее туда.

Я взвесила свои варианты. Это были тяжелые размышления. Отвезти Эльфи в Мексику, купить препарат в зоомагазине на пыльной улице в сонном, нетуристическом городке в дремучей глуши, а потом убедиться, что она собственноручно открыла пузырек и что я никак ее не поощряю. Хотя при таких обстоятельствах трудно дать четкое определение понятию «поощрение». Убедить маму и Ника согласиться с этой задумкой. Или отвезти Эльфи в Цюрих и сделать все по закону, хотя, может быть, ничего не получится, если тамошние врачи сочтут ее боль недостаточно сильной для милосердного умерщвления. Убедить маму и Ника согласиться с этой задумкой. Внезапно у меня появилась надежда. Но я была не уверена, стоит ли посвящать Эльфи в мои размышления, стоит ли говорить ей, что я уже думаю, как отвезти ее в Швейцарию или Мексику. Потому что мне хочется, чтобы Эльфи жила. Если я расскажу ей о своем плане, у нее на уме будет только одно, и если у нее еще оставалось желание жить – пусть даже крошечное, как амеба, – оно сразу исчезнет в свете этой новой возможности. Тем более что, когда ее выпишут из больницы, ей ничто не помешает поехать в Швейцарию или Мексику самостоятельно, разве что ее собственное нежелание умирать в одиночестве. Да и Ник сразу заметит, что ее нет и что с их общего счета пропали деньги, и попытается ее остановить. И что она будет делать?

В гостиной грянули трубы, возвещавшие окончание игры с Убивцей. Раздался тихий щелчок – это мама закрыла ноутбук. Потом дверь в мою спальню открылась, и мама спросила, встав на пороге: Как ты, солнышко? Чем занимаешься? Только что отзанималась незащищенным сексом с твоим автомехаником, а теперь ищу способы, как убить твою дочь. Я забрала наши вещи из твоей машины, сказала я. А сейчас вот работаю.

Мама заговорила о канадских угольных шахтах в Гондурасе, о повсеместной порочной практике, о своей ярости на то, что западный мир нашел именно этот уголок земли, чтобы распорядиться им по-хозяйски. Завтра это будет что-то другое: мусульманские садовники из Ошавы, которых без суда и следствия упекли в тюрьму в Гуантанамо и томят в одиночных камерах, – или любая другая кошмарная ситуация, которую многие осуждают, но не могут на нее повлиять. Эти шахты разрушают деревни, сказала она. Разрушают людские жизни. Истощают земные ресурсы. Премьер-министр Харпер попустительствует, а богатые владельцы шахт летают на своих вертолетах и смеются. Да, сказала я, это ужасно. Немыслимо.

Да! – воскликнула мама. Наши налоги тратятся на санкционированное, систематическое уничтожение гондурасского народа, и никто…

Да, сказала я, это и вправду… ужасно. У меня дергался правый глаз. Я прилегла на кровать и закрыла глаза. Мысленно пробежалась по симптомам депрессии, которые вычитала на плакате на боку городского автобуса в рамках какой-то кампании по просвещению населения о психических заболеваниях. Ощущение нереальности мира, подумала я. Да.

Извини, солнышко. Ты устала, я знаю.

Ты тоже устала.

Да, наверное.

Я взяла книгу, лежавшую на кровати, и открыла ее наугад. Вот послушай, сказала я маме. Знаешь такого Фернандо Пессоа?

Он бейсболист?

Нет, португальский поэт. Он уже умер. Покончил с собой.

О Боже, сказала мама. И он туда же.

Вот послушай: С моего четвертого этажа над бесконечностью, в допустимой близости текущего вечера, у окна, выходящего на зажигающиеся звезды, мои мечты отправляются в путешествия в неизвестные страны, или предполагаемые, или просто невозможные[23].

Мама сказала: Ну да. В этом вся суть, разве нет?

Она быстро сменила тему. У Эльфи – отцовская улыбка, сказала она. Это так удивительно. Иногда я забываю об этом, а потом – бац!

Да. У нее удивительная улыбка.

Йоли, сказала мама.

Что? Я обняла маму и крепко прижала к себе. Она вдруг разрыдалась. Я ни разу не видела, чтобы она рыдала с таким отчаянием. Я еще крепче прижала ее к себе и поцеловала в седую макушку.

Ведь она – человек, прошептала мама.

Мы еще долго не разжимали объятий. Я с ней согласилась. Да, мама. Наконец она успокоилась и снова заговорила. Ей невыносимо, что Эльфи лежит в психиатрическом отделении. По сути, в дурдоме. Как в тюрьме. Даже хуже, чем в тюрьме. Они ничего для нее не делают. Если она не принимает таблетки, с ней даже не разговаривают. Они ждут и изводят ее, только ждут и изводят. Мама снова расплакалась, на этот раз тихо, почти беззвучно. Потом повторила: Ведь она – человек. Ах, Эльфрида, моя Эльфрида.

Я отвела маму в гостиную и усадила ее на диван. Села рядом, взяла ее за руку и попыталась придумать слова утешения. Потом поднялась и сказала, что приготовлю нам чаю. Я заварила ромашковый чай и вернулась в гостиную. Мама лежала на диване с раскрытой книгой на груди. Мам, сказала я шепотом, тебе нужно поспать. Завтра утром нам ехать в больницу. Тетю Тину уже выпускают? Мама открыла глаза.

Выпускают из тюрьмы, а из больницы выписывают. Да, ее должны выписать.

Выпустить звучит лучше, чем выписать.

Да, наверное, сказала мама.

Я ушла к себе в комнату, прилегла на кровать и надолго задумалась. Потом взяла телефон и ответила на последнее сообщение Норы: Это мой друг. Его зовут Финбар. Просто зашел посмотреть, все ли у вас в порядке. Я не СИ. Я ответила на сообщение бывшего мужа: Да, завтра все подпишу, когда выберусь из больницы. Ты очень вовремя со своими бумагами. Я отправила Норе еще одно сообщение вдогонку: И не оставляйте крошки на столах. Я написала Уиллу: Если наш шведский друг соберется у нас ночевать, пусть ночует. Сердце хочет того, чего хочет. От него сразу пришел ответ: Ты пьяна? Из ванной послышался шум воды, льющейся на пол. Я сказала себе: Занавеска для ванны. Надо купить занавеску для ванны. И сразу уснула.

В ту ночь мне приснилось, что я оказалась в крошечной деревушке под названием Таф и почему-то мне надо было сочинить для них гимн. Меня привели в дом к какой-то пожилой паре, усадили за старенькое пианино и сказали: Вперед. Я ответила: Нет, я не умею. Это должна быть не я, это должна быть моя сестра. Хозяева дома заулыбались и похлопали меня по спине. Принесли мне графин с ледяной водой и стакан. Деревню окружали высокие стога сена, как стена или защитный барьер, оберегавший жителей Тафа от бед. Я сказала: Но это же просто стога. Старик со старухой – милые, добрые люди – велели мне не беспокоиться и сосредоточиться на работе. Я спросила, где мы находимся, в какой стране, и они указали на пианино и напомнили, что пора делать дело. У нас не было времени на разговоры.

Рано утром мне позвонил Ник и попросил отвезти его в аэропорт, а заодно и забрать машину. Обычно он добирается в аэропорт на автобусе, сказал Ник, но сейчас он опаздывал и все еще не был уверен, что ему стоит ехать, и, если я не приду и не отвезу его в аэропорт, он, наверное, просто вернется в постель с пакетом травы, покурит, поплачет и снова уснет.