Да, ответила тетя Тина. Завтра ложусь под нож. Мне изрисовали всю грудь, обозначили пунктирные линии, где будут резать. Смех, да и только.
Я спросила, приедут ли ее дочери, мои сестры.
Она сказала, что Шейла и Фрэнк приезжают сегодня, ближе к концу дня.
Я отправила Шейле письмо с телефона, попросила прислать номер рейса и время прилета. Я их встречу в аэропорту. Фрэнк – муж тети Тины, мой дядя. Он еле ходит из-за диабета, но все равно прилетит в Виннипег, чтобы быть рядом с женой. Я наклонилась поцеловать тетю Тину. Она меня обняла – на удивление крепко для пациентки кардиологического отделения, готовящейся к операции на сердце, – и посмотрела мне прямо к глаза. Йоланди, сказала она, передай Эльфриде, что я ее очень люблю. И я знаю, что она меня тоже любит. Ей нужно это услышать.
Я сказала, что обязательно все передам, и собралась уходить.
И еще, добавила тетя Тина. Не зря же мы Лёвены! (Это их с мамой девичья фамилия.) Что значит Львы!
Я улыбнулась, кивнула и вышла в коридор, где сообщила проходившей мимо медсестре, что моя тетя – царица джунглей, так что с ней следует обращаться бережно и осторожно. Она рассмеялась и игриво толкнула меня в плечо. Медсестры в кардиологии – веселые и дружелюбные, не то что в психиатрическом отделении.
Если вам придется ложиться в больницу, постарайтесь сосредоточить всю боль именно в сердце, а не в голове.
13
13
Аэропорт, дверь машины, занавеска для ванны, согласие на развод. Так я бормотала себе под нос, спускаясь в лифте на первый этаж. Нужная кнопка нажалась не с первого раза, и меня это взбесило. Аэропорт, дверь машины, согласие на развод. И что-то еще, только я не смогла вспомнить, что именно. Я отправила сообщение Джули, спросила, сможет ли она со мной встретиться через час в гриль-баре «Коридон». Мы с ней хлопнем по рюмке текилы – потому что в древнем журнале «Хозяюшка», который я откопала в приемной кардиологического отделения, было написано, что развод надо праздновать, а не испытывать стыд, вину и угрызения совести, – а потом она составит мне компанию, пока я буду заниматься своими делами. Джули ответила сразу, написала, что она сейчас в «Легионе», со своими коллегами с почты, на какой-то мясной лотерее, уже изрядно нетрезвая, и что за ней можно заехать в любое время.
В кафетерии я взяла два сэндвича с яичным салатом и один с ветчиной, пару яблок, пакет чипсов – никто из нас не ест чипсы – и большую бутылку воды. Заглянула в «Старбакс», взяла кофе для тети Тины. Снова поднялась в кардиологическое отделение, и, пока ехала в лифте, прислонившись лбом к холодной стальной обшивке на стене, мне вдруг подумалось, что надо бы попытаться найти Бенито Зетину Морелоса и спросить у него, что он думает об убийстве моей сестры. Мне нужен был кто-то, кто подсказал бы, что делать.
Бенито Зетина Морелос был профессором философии на моем курсе. Я посещала его семинары по медицинской биоэтике в то самое время, когда ссужала Джейсона, будущего автомеханика, конспектами по канадской литературе. Бенито Зетина Морелос был экспертом по этим вопросам, писал статьи и участвовал в телепрограммах, рассказывал об эвтаназии и прочих вещах, так или иначе связанных с правом человека на смерть. Он сам учился в Оксфорде. Однажды на семинаре он начал рассказывать о своем бывшем сокурснике, менноните, учившемся по стипендии Родса, который не сумел справиться с предоставленной ему свободой – это было в шестидесятые или семидесятые годы, – пристрастился к наркотикам и умер во цвете лет. Это был мой троюродный или четвероюродный брат, один из четырех сотен дальних кузенов. Когда я была маленькой, мама рассказывала о его злоключениях, а спустя несколько лет профессор Бенито Зетина Морелос привел его в качестве примера, что бывает, когда человек бросается из одной крайности в другую. Мы все были уверены, что тот кузен умер от передозировки наркотиков, но никто не знал наверняка, потому что его убитые горем родители не захотели, чтобы ему делали вскрытие; они просто хотели вернуть его тело домой и похоронить на скромном меннонитском кладбище рядом с нашей крошечной деревенской церквушкой. Сейчас я отчаянно нуждалась в советах Бенито Зетины Морелоса. Я знала, что он живет в Виннипеге, и раньше неоднократно встречала его на улицах города, когда он выгуливал свою собаку и одновременно читал на ходу. Если он был без собаки, то обычно вышагивал вокруг стадиона у старшей школы Кельвина, всегда с книгой в руках, часто – с ручкой во рту. Значит, аэропорт, дверь машины, согласие на развод, Бенито Зетина Морелос. Занавеска для ванны!
Я отдала тете кофе, снова поцеловала ее, хлопнула по ладони: дай пять. Мы немного поговорили о жизни, о ее непредсказуемости и о том, как смешно она выглядит под определенным углом – собственно, под любым углом. Тетя Тина сказала, что умение посмеяться над жизнью – отменное качество. Я пошла к Эльфи во второе психиатрическое отделение.
Мы устроили тайный обед в палате у Эльфи. Мама сидела спокойно. Я ходила из угла в угол с сэндвичем в руке. Эльфи наблюдала за мной. Она сама съела, может быть, три кусочка, не больше. Она хмурила брови, ее волосы были растрепаны и напоминали воронье гнездо. Пока нас с мамой не было в отделении, к Эльфи приходил пастор из Ист-Виллиджской меннонитской церкви. Каким-то образом ему удалось уговорить медсестер пропустить его в палату. Он как-то узнал – вероятно, от тех людей, которых мы встретили в кардиологии, – что Эльфи лежит в больнице. Он сказал ей, что если бы она отдала свою жизнь Господу Богу, то не знала бы боли. Ей хотелось бы жить. Отказ от жизни – великий грех. Не помолиться ли им сообща за ее душу?
О Боже! – сказала я. Охренеть!
Эльфи в ярости, сказала мама, глядя в упор на сестру. Правда? Мама сидела прямо в лучах солнца, пробивавшегося сквозь зарешеченное окошко, – в золотом ареоле, излучавшем тепло. Ей хотелось, чтобы Эльфи продемонстрировала свою ярость, чтобы она высказала все, что думает об этом пасторе, вербально разорвала его в клочья – даже теперь, когда он ушел.
И что ты ему сказала? – спросила я у Эльфи. Надеюсь, послала его подальше. Надо было кричать, чтобы его привлекли за домогательства.
Йоли, сказала мама.
Нет, ну а что?
Я прочитала ему стихотворение, сказала Эльфи.
Я слегка растерялась. Стихотворение? Надо было его задушить собственными трусами!
Стихотворение Филипа Ларкина, сказала она. У меня нет трусов. У меня их отобрали.
Прочтешь его нам? – попросила мама. Эльфи застонала и покачала головой.
Да ладно, Эльфи, сказала я. Мне интересно послушать. Он знал, что это Ларкин?
Ты с ума сошла? – сказала мама.
Давай, Эльфи. Мы ждем.
В каком смысле? – не поняла я.
Что? – снова не поняла я.
Тише, Йоли, сказала мама. Это стихотворение. Дай ей договорить.
Я сказала: Круто, Эльфи. Мне нравится.
Йоли, мама укоризненно покачала головой. Ты можешь минуточку помолчать? Там есть еще и вторая строфа. Продолжай, Эльфи. Мы слушаем.
Круто, повторила я. И что он на это сказал?
Ничего, улыбнулась Эльфи.
Ты расскажи, почему ничего, проговорила мама. Ее буквально трясло от смеха. Она зажимала ладонью рот.
Потому что к концу стихотворения я разделась, сказала Эльфи. Совсем. Догола.
Он очень быстро ушел, сказала мама.
Умом поехать, сказала я. Боже, это прекрасно! Охренеть и не встать!
Я пыталась быть такой же, как ты, сказала Эльфи. Есть с кого брать пример.
Да ладно, Эльфи. Зачем тебе брать с кого-то пример? Ты просто невероятная! Я тихо хренею!
Йоли, сказала мама. Прекращай сквернословить. Теперь понятно, от кого Нора и Уилл научились плохому.
Стриптиз под Ларкина, сказала я. Офигеть.
Наконец мама напомнила мне, что у меня есть дела, – о да, мой развод! – так что мне пора ехать, а она еще немного побудет с Эльфи и вернется домой на такси. По пути к лифтам я остановилась поговорить с медсестрой и попросила ее не пускать к Эльфи никого, кроме членов семьи.
Ее ведь не выпишут в ближайшее время? – спросила я.
Конечно, не выпишут, ответила медсестра. С учетом всего, что случилось, она здесь пробудет какое-то время. И кстати, мы к ней не пускали того человека. Он заявил, что он – ее пастор, и прошел прямо в палату, не спросив разрешения. Извините, пожалуйста. Мы проследим, чтобы такого больше не повторилось.
Я подумала: Боже мой, медсестра извиняется! Где сдох медведь? Ничего страшного, сказала я, Эльфи с ним разобралась. Но, пожалуйста, не отпускайте ее домой.
Не отпустим, сказала она. Не волнуйтесь. У нее были добрые, ясные, глубоко посаженные глаза. В эти глаза я могла бы смотреть до конца своих дней.
Спасибо, сказала я. Потому что сейчас за ней некому присмотреть. Ее муж в отъезде, и ее нельзя оставлять дома одну.
Этот мотив стал рефреном в моей семье. Мы были как хор в древнегреческой трагедии. Сколько еще раз мне придется умолять сотрудников больниц не отпускать мой народ? Мы с Эльфи умоляли врачей в Ист-Виллиджской больнице не отпускать папу домой, но его все равно отпустили, а потом он ушел навсегда. Для себя мы – семья, а для врачей – просто работа. Они заняты тем, что упихивают в один день столько приемов, сколько можно впихнуть, чтобы оплатить себе следующий отпуск на Пиренеях. Медсестра уверила меня, что Эльфи точно не выпишут в ближайшее время. Николас уже с ней говорил, она знает, что он уехал в Испанию, так что Эльфи пробудет в больнице как минимум до его возвращения. Я еле сдержалась, чтобы ее не обнять и не сказать ей, что я ее обожаю.