Завтра? Как-то неожиданно.

Да, наверное. Эльфи говорит, что мне надо ехать. Просто чтобы… ну, ты понимаешь.

Да. Нет. То есть да…

И теперь я уже не смогу вернуть деньги за билет. Я еду с отцом, он годами планировал эту поездку…

Надолго едешь?

На десять дней.

Ну ладно. Раз тебе надо ехать…

Я понимаю, что время не самое подходящее. Но это его мечта. И Эльфи точно не выпишут за десять дней, так сказал врач.

Ну…

Ты же не собираешься возвращаться в Торонто в ближайшие десять дней, да, Йоли? В смысле ты будешь здесь…

Да, конечно, я буду здесь. Так что спокойно езжай. Тебе надо развеяться.

Тебе тоже надо развеяться. Всем надо развеяться, но…

Поезжай! Даже не думай.

Просто это какой-то абсурд: Эльфи в больнице, а я гуляю по Барселоне и фотографирую здания Гауди.

Сейчас все абсурд. А если ты не дашь себе передышку, то просто сломаешься.

Да, сказал он. Наверное.

Я имею в виду, это нужно не только тебе, но и всем нам, сказала я. Как говорят в самолетах: кислородную маску надо сначала надеть на себя, а потом – на детей.

Да, наверное…

Тебе надо ехать. По той же причине, по которой мы заставили маму поехать в круиз. Нам всем надо периодически «отключаться», иначе мы сляжем в психиатрическом отделении вместе с Эльфи.

Если вместе с Эльфи, я согласен. Кстати, ты видела сегодняшнюю газету? Там в отделе искусства была заметка, что Эльфи отменила гастроли из-за переутомления. Там написано, что ее семья просит проявить уважение к ее личной жизни.

А мы просили? Кто-нибудь говорил с прессой?

Вроде бы нет, сказал Ник. Всем занимается Клаудио. Это он сообщил о ее переутомлении. В пресс-релизе.

Ну, он же должен был что-то сказать. Ник, тебе действительно надо поехать развеяться.

Но этот словак Данислов или как его там… трубач, который живет в Виннипеге. Он вчера приходил к ней в больницу.

И теперь все узнают, сказала я. Он с ней общался?

Это неважно на самом деле, сказал Ник. В смысле правда есть правда. Я просто хотел… Я надеялся, что сумею ее защитить.

Ты ее защищал. Хорошо защищал, сказала я. Ты всегда ее оберегаешь. Теперь он заплакал. Как плачут мужчины, старательно подавляя рыдания.

Все нормально, сказала я. Мне тоже хочется плакать. Будем плакать по очереди, иначе мы все сломаемся, и тогда точно придет конец. Я прижала к глазам кулаки.

Мне все равно, куда ехать, проговорил Ник. Необязательно в Испанию. Да хоть в Монтану, куда угодно. Жаль, что нельзя повернуть время вспять. Мне бы хотелось снова стать малышом четырех лет, в Бристоле, и чтобы мамочка меня обняла.

После этих его слов я тоже расплакалась. Мы закончили разговор, даже не попрощавшись.

12

12

Джейсон предложил мне заехать в гараж сегодня вечером, перед закрытием. Они закрываются в девять. Я помахала маме, которая все еще говорила по телефону. Она послала мне воздушный поцелуй. Я прошла три квартала до гаража. Когда я вошла, механик что-то разглядывал в маминой машине. Я видела только его согнутую спину и редеющие темные волосы на затылке. Я поздоровалась, он распрямился и обернулся ко мне. На нем была футболка с изображением обложки первого издания «Подземных» Джека Керуака. Я вдруг поняла, что это тот самый Джейсон, с которым мы вместе учились на первом курсе Манитобского университета, парень с моего факультета канадской литературы, который постоянно просил у меня списать лекции, носил желтые вельветовые штаны и угощал меня травой в качестве платы за одолженные конспекты. Мы называли его Джейсоном печального образа, потому что его бросила девушка и он очень сильно по этому поводу переживал.

Я сразу подумал, что это ты, когда ты сказала по телефону, что тебя зовут Йоланди, произнес он с улыбкой. Редкое имя, практически единичное.

Я сразу вспомнила себя в юности, ту себя, кем была прежде, пока не стала вот этим всем: женщиной сорока лет, разводящейся с мужем, от которого она ушла непонятно зачем, хотя поначалу причины казались ей вполне вескими и серьезными; неосмотрительной и неразборчивой любовницей; взрослой дочерью, порицающей престарелую мать за использование клише; никчемной сестрой, не умеющей подобрать правильные слова, чтобы спасти жизнь, и поэтому готовой податься в убийцы; посредственной писательницей, которая ошибочно полагает, будто она хорошо разбирается в грузовых океанских судах и «смертельном туризме». Я расплакалась прямо там, в гараже, на глазах у Джейсона печального образа. Он смущенно шагнул ко мне, неловко обнял меня грязными замасленными руками и сказал: Ты чего плачешь? Не плачь. Это просто машина.

Джейсон, как выяснилось, сам разводится с женой, которая больше не видит его в романтическом свете. Теперь он встречается с женщиной-клоунессой, которая работает, в частности, на ежегодном родео-фестивале «Калгари Стампид», где отвлекает быков от упавших ковбоев. Я рассказала, что тоже участвовала в родео в каком-то смысле и что я тоже почти что разведена, живу в Торонто, приехала в Виннипег повидаться с семьей, но сейчас наша семья переживает не лучшие времена, впрочем, знаешь, завтра будет новый день, завтра будет… Джейсон предложил взять пива и поехать к реке – смотреть на северное сияние. По телевизору говорили, что сегодня оно будет видно за городом. В городе из-за огней никакого сияния не увидишь.

Когда-то, сто лет назад, мы с Джейсоном учились на факультете канадской литературы и даже не представляли, что когда-нибудь станем такими. Такими старыми. Мне хотелось вежливо отказаться от приглашения – и внутренний голос подсказывал, что надо бы отказаться, – но я сказала: Отличная мысль. Уже в машине я спросила, курит ли он траву, как курил в юности, и он ответил, что нет, не так часто. В последнее время стал чаще, из-за развода. Но в принципе, нет. Мы выехали из города, и сразу стало темно.

Мы сидели в машине на речном берегу под яркими звездами, пили пиво и говорили о прошлом. Тебе, наверное, очень непросто, сказал он. Я согласилась. Очень непросто. Северного сияния было не видно. Я откинулась на спинку сиденья, положила ноги на приборную доску и закрыла глаза. В машине пахло ванилью. На зеркале заднего вида висел целый лес елочек-освежителей. Джейсон извинился за собачью шерсть в салоне. Было очень темно. Мы не слушали музыку. Он сидел, положив руки на бедра, и смотрел прямо перед собой сквозь лобовое стекло. Он опустил окно, потом спросил, не замерзну ли я. Я спросила, доводилось ли ему бывать в портовых городах вроде Роттердама. Джейсон ответил, что да, доводилось. В старые добрые времена.

Я извинилась, что веду себя странно. Он сказал: Все нормально, такой он меня и запомнил. Он очень нежно поцеловал меня в щеку. Я улыбнулась, не открывая глаз. Взяла его руку и положила на свою ногу. Он спросил о моем нынешнем мужчине, или о муже, или кто у меня есть. Он погладил меня по ноге. Все так же, как у тебя, сказала я. Полный швах. Он поцеловал меня в губы. Я открыла глаза и опять извинилась за свои глупые, грубые, неправильные слова. Я сказала, что мне приятно с ним поговорить. Он ничего не ответил, только кивнул. Я принялась его целовать, и он меня не остановил. Я спросила, помнит ли он, как приходил в мою крошечную убогую квартирку в Осборн-Виллидже с чемоданом, набитым ножами. Он спросил: Я что, собирался тебя зарезать? Нет, ты готовил еду! Он сказал: Точно! Теперь я вспомнил. Все получилось бесхитростно и неловко. Я забралась к нему на колени, нащупала рычаг сбоку от сиденья и рванула его вверх. Спинка откинулась горизонтально, он упал на спину, и луна осветила одну половину его лица. Извини, пробормотала я. Я представила, что мы опять молодые, возбужденные и очень счастливые.

Когда все закончилось, он поинтересовался, почему я спросила о Роттердаме. Я ответила, что пытаюсь написать книгу, в которой, если вкратце, главный герой оказался в открытом море, совершенно беспомощный, а героиня осталась на берегу, обиженная и злая. Он сказал, это звучит хорошо, интересно, и я его поблагодарила. Уже потом, на обратном пути в город, он сказал: Только не обижайся, но почему он не смог с ней связаться и объяснить, что у него нет возможности сойти с корабля? В наше время продвинутых технологий и сотовой связи? Почему он не смог позвонить или отправить ей сообщение? Я сказала: Не знаю. Но почему-то не смог. Хорошо, сказал Джейсон, но ведь должна быть какая-то причина. Я ответила, что у меня есть структурные проблемы. Так сказать, с базовой комплектацией. Он заметил, что с комплектацией у меня все отлично. У меня потрясающая комплектация, и всем бы такую. Я сказала: Ха-ха, спасибо, у тебя тоже. (О Боже.)

Мне кажется, самое главное, чтобы был драйв, сказал он.

В чем? – спросила я.

В книге. Чтобы история мчалась на всех парах, вдавив педаль газа в пол, и читателю не было скучно. Писать книги, наверное, очень непросто, да? Хочется войти в работу, быстренько все закончить и поскорее выбраться на свежий воздух. Как когда я работал в ассенизаторской компании и мы чистили канализацию.

Я обдумала его слова и вдруг поняла, что это был лучший совет по писательскому мастерству, который я получила за многие годы. Может быть, за всю жизнь. Он подвез меня к маминому подъезду и предложил встретиться снова, пока я в Виннипеге. Выпьем где-нибудь кофе, сходим в кино или придумаем еще что-нибудь. Я сказала, что пока непонятно, долго ли я тут пробуду. Я не стала рассказывать ему об Эльфи. Он сказал: Ладно, будем на связи. Мы поцеловались. Я вошла в подъезд и помахала Джейсону на прощание сквозь тонированное стекло на двери. Я улыбнулась ему и еле слышно шепнула себе под нос наставление для себя же: Прекрати.