Да, теперь Алекс скучает по Софи, особенно по ее молчанию – Ганс говорит и говорит, куда только подевалась глубокомысленная тишина, которая их связывала? Алекс садится на один из стульев и раскуривает трубку, сначала вспоминает нежные глаза Софи, а потом – страстные очи Нелли, некоторое время наблюдает за Гансом, не слыша ни слова, и думает: «Теперь я понимаю, что имела в виду мачеха, когда говорила о глазах фанатика».

Ганс всегда говорит о демократии как о свершившемся факте, осталось лишь согласовать несколько досадных мелочей! Кажется, он уже готов раздавать министерские посты.

«Быть может, демократия не нужна вовсе, – упрямо думает Алекс, – быть может, после национал-социализма наступит монархия с добрым, верующим в Бога царем. Впрочем, это Германия. Что здесь значит доброта и вера в Бога? Что я понимаю в Германии, откуда мне знать, что лучше для этой страны? Я знаю только, что режиму Гитлера должен прийти конец – даже одна сотая Тысячелетнего рейха причинила бы достаточно горя».

А Ганс все говорит и говорит, Вилли кивает, и Алекс больше не понимает их языка.

Бутылка вина наполовину выпита, Вилли с Гансом вовсю предаются фантазиям о будущем, когда раздается звонок в дверь.

– Профессор, – с сияющими глазами шепчет Ганс и торжественно поднимается.

Профессор Хубер похож на человека, спешащего под покровом ночи к любовнице. Ганс уже давно закрыл дверь, однако профессор продолжает нервно оглядываться через плечо, не снимая шляпы и пальто. «Он еще ничего не решил и в любую минуту может встать и уйти», – думает Алекс, чувствуя короткий укол зависти.

Заметив Вилли, профессор Хубер удивленно приподнимает брови, но бормочет только:

– Мне следовало догадаться. – А Вилли немного виновато улыбается.

Ганс приносит из комнаты Софи самое удобное кресло, и профессор, опустившись в него, выглядит еще меньше, чем раньше. От бокала вина он отказывается.

– Перейдем сразу к делу, господа, – говорит он и на словах «к делу» шлепает на стол черновики листовок. – Шморель. – Он протягивает Алексу записи со смесью притворного безразличия и неприкрытого отвращения. С таким же видом учитель латыни возвращал ему контрольные – не просто так он завалил латынь. – Шморель, – сурово повторяет профессор, – это совершенно бесполезное коммунистическое словоблудие, в котором отсутствует основная идея.

– Что?..

Но профессор Хубер не дает Алексу закончить, обращаясь к Гансу:

– А вот ваши наброски можно довести до ума, господин Шолль!

Ганс улыбается с гордым тщеславием образцового ученика.

– Формулировки довольно неуклюжие, – быстро добавляет профессор Хубер, – некоторые мысли продуманы не до конца, но из этого действительно можно сделать что-то годное. Мне нравится рассуждение о том, что мы, немцы, станем народом без страны, если война закончится так бесславно, как это кажется сейчас… Я слышу здесь Томаса Манна? Прежде чем вдаваться в подробности, замечу: господа, эта эмблема, эта «Белая роза» должна исчезнуть. Мы же не девичий клуб! Воззвание немцев ко всем немцам – это сильнее всех выдуманных названий!

Ганс и Вилли одобрительно кивают, и Алекс удивляется тому, как быстро Ганс отказывается от тайного ордена, который основали они вдвоем. Не то чтобы он сам был особенно привязан к этому названию, «Белая роза» была идеей Ганса, и профессор Хубер, пожалуй, прав. Сейчас не время для высокопарных пустословий, однако Алекс еще не переварил замечание о «коммунистическом словоблудии». Он чувствует, как кровь снова приливает к лицу. Да что знает немец о России – настоящей России! – и о том, как мало общего она имеет с коммунизмом?! Что знает о пустых фразах и идеях философ, который всегда руководствуется логикой и никогда – чувством художника?! Что общего у профессора Хубера и Александра Шмореля? Враг, думает Алекс, больше ничего. Однако в такие времена, когда дружба в первую очередь обусловлена товариществом по несчастью, этого вполне достаточно. Не вмешиваясь в разговор, Алекс спокойно курит свою трубку.

Зима 1943 года

Зима 1943 года

Молодая пара идет в сторону вокзала. Возможно, они собираются поехать к родителям невесты или отправиться в путешествие, в любом случае, уезжают они надолго: у обоих в каждой руке по тяжелому чемодану. Если кто-то спросит, что находится в чемоданах, они ответят: «Одежда».

Но никто не спрашивает, да и зачем спрашивать, они выглядят совершенно обыденно, идут себе рядом, тихо разговаривают.

Несмотря на все возражения Ганса, Софи настояла на том, чтобы это поручение доверили ей.

– Молодые девушки не вызывают ни у кого подозрений, – говорила она. – Я буду менее приметной, чем вы.

С этим доводом Ганс согласился:

– Но будь осторожна и не рискуй понапрасну!

Софи с улыбкой закатила глаза. Было решено, что вторым рассыльным будет Алекс – только он мог купить билеты на свои карманные деньги. Когда Алекс соглашался ехать, он думал не столько об опасностях, сколько о возможности сбежать из этого города, из родительского дома, из квартиры Ганса, даже от Лило. Просто уехать, далеко-далеко.

По дороге на вокзал Алекс и Софи стараются не говорить ни о чем, кроме пустяков, – вдруг кто-нибудь подслушает.

Но стоит кому-нибудь подойти – особенно если он в форме, – как они сразу же теряют нить разговора, Софи дрожащим голосом рассказывает о своем последнем походе или лыжной прогулке, однако прохожий просто здоровается или идет мимо, не сказав ни слова.

Алекс думает, что было бы здорово иметь глаза на затылке, чтобы одним смотреть только на чемоданы, а другим – в сторону России, однако человеку приходится смотреть вперед, хочет он того или нет. Так уж мы устроены.

Наконец Алекс и Софи добираются до вокзала, где их пути расходятся на платформе: Софи поедет в Аугсбург, Алекс – в Вену. На прощание Софи целует его в щеку:

– Береги себя, Шурик.

– И ты тоже.

Поезд в Аугсбург уже готов к отправлению, и Софи загружает свои чемоданы в вагон. Алекс боится, что кто-нибудь предложит ей помощь. Бумага весит почти столько же, сколько одежда, никто не догадается, что на самом деле лежит внутри, однако Алекс все равно волнуется. Вскоре в одном из окон поезда появляется Софи, она улыбается и машет рукой: все хорошо. Алекс с облегчением вздыхает и переходит на другой перрон, к своему поезду, который поедет в Вену через Зальцбург и Линц.

Подробно все обсудив, Алекс и Софи договорились не брать чемоданы с собой в купе, а оставить в багажном отделении, через некоторое время никто и не вспомнит, кто именно их туда положил. Что? Изобличительный материал, разрушающий военную мощь государства? Вон оно что! Нет, это не мои чемоданы, клянусь!

Как ни странно, поезд переполнен не так, как большинство поездов в эти дни. Алекс не знает, хорошо это или плохо, он торопливо убирает чемоданы в багажное отделение и садится на другом конце вагона. Когда подходит кондуктор, спрашивая проездной билет, Алекс снова начинает волноваться.

«Соберись! Софи наверняка боится меньше твоего!» – говорит он себе, однако эта мысль не унимает дрожь в руках. К счастью, кондуктор не знает человеческую природу, он терпеливо ждет, пока Алекс неловкими движениями достанет из кармана сначала бумажник, а потом билет.

– Билет до Вены через Зальцбург и Линц! – зачитывает кондуктор так громко, будто маршрут Алекса касается всех вокруг, и желает ему приятного пути. Ни удостоверение личности, ни разрешение на проезд от вермахта его не интересуют. Хорошо: разрешение Алекс подделал вчера вечером. Как он и опасался, получилось не очень убедительно.

В ответ Алекс улыбается и кладет бумажник обратно в карман.

Они с Софи договорились притвориться спящими, чтобы с ними никто не заговорил. Только мертвецы вызывают меньше подозрений, чем спящие. Вся сложность в том, чтобы не заснуть на самом деле, разум всегда должен бодрствовать и быть готовым ко всяким неожиданностям. У Софи обязательно получится, считает Алекс, у нее достаточно силы воли.

Эта пятая листовка стоила ему многих бессонных ночей, он частенько до самого утра сидел за пишущей машинкой или стоял у нового, более производительного, гектографа, а потом вместе с Гансом, Вилли и Софи, а порой и Трауте складывал в конверты тысячи листовок.

Однако конверты очень быстро закончились, теперь они строго нормированы, и даже Софи со своими глазами, как у олененка, и рассказом о женихе в Сталинграде не смогла их раздобыть. Поэтому в конце концов они начали писать адреса прямо на сложенных листах бумаги, большинство перепечатывали из телефонного справочника. Кроме того, профессор Хубер предоставил им список своих студентов.

Алекс вынужден признать, что остался доволен работой профессора – тому действительно удалось составить несколько емких, но выразительных предложений, таких как: «Прорвите оболочку равнодушия, окружающую ваше сердце!» А отрывок о том, что нельзя верить национал-социалистической пропаганде, пронизавшей всю немецкую плоть ужасом большевизма, и о том, что каждый народ, каждый в отдельности, имеет право на блага мира, почти слово в слово взят из черновика Алекса! Он уверен, что листовка никого не оставит равнодушным.

Все это стало возможным только потому, что на рождественских каникулах Ганс снова поехал к Гриммингеру и на этот раз вернулся с деньгами. «Отчаянные времена требуют отчаянных мер», как сказал Гриммингер, катастрофа в Сталинграде никого не оставила равнодушным. Софи сразу же забрала деньги себе на хранение: