– Спасибо, господин Харнак, что пришли! И вам спасибо, профессор!

Алекс больше не испытывает разочарования, не по-настоящему. Даже если это и есть демократы будущего, то здесь, в Германии, его все равно не будет.

– Вы уже были у Бонхеффера? – спрашивает Харнак на прощание, и когда Алекс качает головой, тихо шепчет: – Отправляйтесь к нему, да поскорее.

После его ухода Алекс на короткое мгновение задумывается о том, вернется тот к Лило, поедет прямиком на вокзал или куда-нибудь еще, но на самом деле ему все равно.

– До чего меня довели эти времена, – бормочет профессор Хубер, стоя на пороге и задумчиво глядя Харнаку вслед, – теперь я веду переговоры с коммунистами.

Гизела становится для Ганса своего рода дневником, которому он доверяет все свои мысли. Она неподвижно, как кукла, сидит на краю кровати, а Ганс тем временем говорит:

– А потом, моя маленькая Гизелочка, ко мне вдруг подходит какой-то человек. Я уже вижу себя повешенным на ближайшем дереве, а он всего-то хотел прикурить, представляешь? За спиной у меня Алекс с банкой краски, а на стене – только что зачеркнутая свастика…

– Я не могу этого представить, не хочу представлять! – кричит Гизела, и Ганс со смехом целует ее.

Сейчас он любит Гизелу, любит за то, что она не подобна Деве Марии, как Лиза, парящая перед ним во снах, любит за то, что она из плоти и крови и всегда рядом. Время мечтаний прошло. Близость Гизелы стала для Ганса жизненной необходимостью – физическая близость, о духовной он мало что знает, потому что Гизела почти не говорит о том, что думает, а он особо и не спрашивает.

Ганс любит приобнимать Гизелу, когда они вместе идут по улице, он кладет руку ей на плечи, и тогда у нее не остается другого выбора, кроме как поддержать его. Однажды на прогулке они встречают Трауте. Как Софи и предполагала, верная Трауте тайком провезла в Гамбург несколько листовок, до сих пор толком не зная о характере «организации», в которой состоит. Ганс не может себе объяснить, почему ему так хочется сделать Трауте больно, хочется продемонстрировать свое новое завоевание. Он приветливо машет Трауте свободной рукой, та опускает голову и, неразборчиво поздоровавшись, проносится мимо.

Куда ты так спешишь, Трауте? Неужели есть что-то важнее мира, который скоро воцарится, и трепещущего сердца? Гизела, весна в этом году наступит рано, весна наступит в середине февраля!

Ганс повсюду берет Гизелу с собой, как талисман, как ангела-хранителя:

– Гизела, пока ты рядом, ничего плохого просто не может случиться.

Она и сейчас сидит рядом, а Вилли рассказывает о своей последней поездке в Саар. На этот раз он встречался с двумя братьями, которых знал с детских лет. Старший был настроен скептически, а вот младший тотчас же согласился размножить и распространить их листовки.

Софи вскакивает на ноги, чтобы достать из кухонного шкафчика вино: мол, после стольких предостережений и отказов это – немалое достижение! Однако Вилли жестом просит ее сесть обратно и говорит:

– Это еще не все.

Младший брат, о котором идет речь, сейчас служит писарем в госпитале в Саарбрюккене. Ему удавалось забирать оружие у раненых – по большей части автоматы – и вывозить из больницы, за прошедшее время у него образовался целый арсенал. Теперь он хочет использовать это оружие для благого дела, а именно – покончить с гитлеровской диктатурой…

– Нет, – говорит Алекс.

– Дай ему закончить, – возражает Ганс.

– Нет! – повторяет Алекс намного громче, и Гизела слегка вздрагивает.

– Вилли еще ничего не сказал… – успокаивающе говорит Софи, но Алекс перебивает:

– Пассивное сопротивление! Вот о чем мы договорились. Мы не будем хуже их!

– Конечно, – бормочет Вилли, – но положение в любую секунду может измениться, мы просто должны быть готовы…

– Даже профессор Хубер считает, что без кровопролития не обойтись, – вмешивается Ганс.

– Мне все равно, что там считает твой философ, я не буду ни в кого стрелять! – Алекс вскакивает, ударяясь о стол, холодный пепел высыпается из пепельницы на скатерть. – Не буду стрелять ни в русских, ни в немцев. Ни в кого не буду стрелять! – Он бросается мимо стола и выбегает из квартиры, громко хлопнув дверью. Наступает напряженная тишина, Гизела прячет лицо у Ганса на плече, он рассеянно гладит ее по волосам, тишина терзает его, но сказать больше нечего. Наступает время, когда слов оказывается недостаточно.

Через некоторое время Софи начинает собирать со скатерти рассыпавшийся пепел.

– Если бы сейчас вошел Гитлер и у меня был бы пистолет, я бы его застрелила, – бормочет она. – Если не могут мужчины, то это должна сделать женщина.

В котельной потрескивает огонь, пожирая дневники Алекса, письма Ангелики, в большинстве своем – любовные, несколько открыток от друзей и знакомых, кипу рисунков, записную книжку, немногочисленные письма от Вали, единственное письмо от Нелли, в котором она пишет только то, что жива и здорова.

Здесь нет ни отца, который мог бы его остановить, ни матери, которая с грустными глазами смотрела бы на него с фотографии, только голодное пламя и молчаливая Лило. Алекс знает, зачем пришел к ней со своими вещами.

Двадцать пять лет жизни превратились в пепел за пять минут, но Алекс вовсе не чувствует грусти: горят только улики, опасные следы, что могут навести гестапо на невинных людей. Просто бумага, которая давно ничего для него не значит, он получит новые письма, и любовные тоже, напишет новые дневники когда-нибудь где-нибудь в России.

Алекс собирается бросить в огонь свою солдатскую книжку, когда его неожиданно останавливает Лило. До того она, сказав: «Я посторожу», осталась стоять в дверях, но на самом деле больше смотрела на Алекса, чем в коридор, вокруг глаз у нее глубокие обеспокоенные морщинки, которые никак не хотят исчезать. Она решительно держит Алекса за руку:

– Если ты избавишься от нее, то официально станешь дезертиром!

– Именно этого я и хочу, – отвечает Алекс, – я дезертирую, перехожу на сторону так называемого врага. Если уж стрелять, если уж пасть, то ради России…

– Ты переутомился, – говорит Лило, продолжая сжимать его руку, крепко впиваясь пальцами в плоть, которой почти не осталось. И когда Алекс успел так исхудать?..

– Лило, мне больно!

– Ты перевозбужден. Все мы перевозбуждены. Каждую ночь – сирены, каждый день – сообщения о новых потерях, Сталинград…

– Видимо, ты плохо меня знаешь, – бормочет Алекс, – я рад поражению под Сталинградом. Германия должна наконец потерпеть поражение, иначе никак. А теперь, пожалуйста, отпусти меня.

– А как же листовки?

От удивления Алекс опускает руку, и солдатская книжка падает на пол. Лило подбирает ее и торопливо прячет в карман передника, как Нелли некогда прятала ломтики хлеба. Отобрать книжку будет несложно, наверняка Лило отдаст ее добровольно, если Алекс настойчиво попросит. Но Алекс молчит и только смотрит на Лило во все глаза.

– О чем ты? – Он говорит медленно, язык вдруг кажется невероятно тяжелым, а каждый немецкий звук – невероятно чужим.

Поколебавшись, Лило отвечает:

– Тебе прекрасно известно, что я никогда не одобряла вашу затею. Быть может, я не показывала этого, но я с самого начала ужасно боялась за тебя, Ганса и малышку Софи, за всех вас. Но я продолжала надеяться. Надеяться на то, что этот страх не будет напрасным, что… ваши слова пробудят сердца людей.

«Мы все на это надеялись», – думает Алекс, но слова – это всего лишь слова. Ганс прав, слов не всегда бывает достаточно. Сейчас Алекс вообще не может вымолвить ни слова, настолько тяжелыми они кажутся, он опускает голову Лило на плечо и не видит ничего, кроме ее светлых волос и белоснежной шеи.

– Если ты сейчас уйдешь, – шепотом говорит она, – то все будет напрасно. Закончи дело, которое начал. Долго это продолжаться не может. Быть может, сейчас решающее значение будет иметь одно-единственное слово.

Одно-единственное слово. Почему не что-то попроще… Алекс чувствует, как Лило ласково гладит его по спине, и когда через некоторое время она возвращает ему солдатскую книжку, Алекс молча кладет ее обратно в карман.

Одна фраза! Одна-единственная неудачная фраза посреди множества блестящих! Ганс умоляюще смотрит на Алекса, на щеках которого появились красные пятна. Вилли треплет того по плечу, пытаясь успокоить:

– Мы наверняка сможем договориться…

Софи среди них снова нет. «Вечно семейные обязательства отрывают меня от морального долга!» – жаловалась она перед тем, как сесть на поезд до Ульма. Быть может, даже хорошо, что Софи сегодня не здесь, думает Ганс, потому что в этом вопросе она наверняка встала бы на сторону Алекса, что разозлило бы профессора Хубера только больше.

– Я такое печатать не буду, – говорит Алекс.

– Ну и не печатайте, – с горечью отвечает профессор Хубер.

– Давайте уберем эту фразу… только ее одну? – предлагает Вилли, пытаясь найти компромисс.

– Все или ничего, – отрезает профессор Хубер. – «Продолжайте стоять единым строем в рядах нашего доблестного вермахта». Почему, думаете, я так написал? Потому что это соответствует моим убеждениям, вот почему. Я против всяких партийных организаций, но мы должны поддерживать наши вооруженные силы. Это наш патриотический долг. Либо мы печатаем листовку с этой фразой, либо не печатаем вообще.