– Для того чтобы достичь наших целей, нужно правильно ими распорядиться, а ты, Ганс, в этом не силен, ты и сам знаешь.
На эти деньги и после множества бессонных ночей они напечатали несколько тысяч листовок – Ганс говорит, что десять, но наверняка чуть меньше, Алекс давно потерял счет. Квартира Шоллей была забита бумагой, поэтому Алекс носил коробки с листовками к Лило, где ставил в кладовке, а когда кладовка оказалась переполнена – складывал в подвале.
Однажды ночью раздалась воздушная тревога, и Лило пришлось истуканом сидеть на коробках с опасным содержимым, чтобы соседи ничего не обнаружили.
– Так больше не может продолжаться, Алекс! Их нужно убрать!
К счастью, архитектор Эйкемайер дал Гансу ключ от своей мастерской, мол, пока он в Польше, она ему все равно не понадобится. Ганс решил не сообщать архитектору о своих настоящих планах и сказал, что просто хочет возобновить вечера чтений. В конце концов, осторожность превыше всего! В мастерской места более чем достаточно и для большого гектографа, и для листовок – впрочем, листовки печатали не для того, чтобы оставить пылиться в темных комнатах. Именно тогда и возникла идея с посыльными.
– Представьте, какие глаза будут у гестапо! – фантазировала Софи. – Только что мы были маленькой ячейкой сопротивления в Мюнхене – и вдруг листовки появляются в Гамбурге, Аугсбурге, Вене! А сколько мы сэкономим на почтовых расходах?!
Трауте должна будет доставить листовки в Гамбург, когда в следующий раз поедет навещать свою семью, поэтому Софи взяла на себя Аугсбург, Штутгарт, Франкфурт-на-Майне, а Алекс – Зальцбург, Линц и Вену. Но не Инсбрук, ни в коем случае не Инсбрук, где несколько дней назад родилась дочь Кристеля. Девочка, долгожданная девочка, наконец-то! И слава богу, здоровенькая! Кристель даже взял срочный отпуск, чтобы лично сообщить Гансу и Алексу радостную весть, и после рассказа о маленькой Кате друзья долго и горячо обсуждали политическую ситуацию.
Алекс замечает, что Ганс больше не старается ничего скрывать от Кристеля – ни в разговорах, ни в квартире. Пачки листовок небрежно лежат у стены, ничем не прикрытые.
– А, Кристель не представляет для нас опасности, он на нашей стороне, – отвечает Ганс, когда Алекс спрашивает об этом.
– Речь о другом, Ганс. Мы опасны для него.
Но Ганс уже не слушает, мысли его наверняка заняты новыми идеями, которые приведут к восстанию, на этот раз – окончательному и бесповоротному, и любая предосторожность, какой бы незначительной она ни была, кажется ему бесполезным препятствием.
Эта блондинка, эта Гизела, приходит и уходит из квартиры Ганса, когда пожелает, точнее, когда пожелает Ганс, он даже приводит ее в мастерскую на ночные акции, где они печатают листовки и обсуждают свои планы, а Гизела тем временем робко сидит в уголке и молчит.
До сих пор Алекс едва ли обменялся с Гизелой десятком слов, и он не может избавиться от ощущения, что Гизела его боится – быть может, потому, что он русский. Но порой Алексу кажется, что она боится и Ганса, и даже Софи. Что ж, если Гансу нравится такая девушка, это его дело. Главное, чтобы она не проболталась.
Поезд останавливается в Зальцбурге, и Алекс вздрагивает. Должно быть, он ненадолго заснул, в голове кружатся остатки сна – смутные воспоминания о России, детская песенка и жжение на языке… Алекс напоминает себе о том, что нужно сосредоточиться, и выискивает взглядом два чемодана, которые по-прежнему стоят в багажном отделении как два подтянутых солдата. В черном чемодане находятся листовки для Зальцбурга и Линца, в коричневом – для Вены.
Австрийские адреса они с Софи наобум брали из телефонного справочника в Немецком музее, гестапо не сможет найти никакой закономерности, не сможет их отследить. Схватив чемоданы, Алекс выходит из поезда и быстро пересекает здание вокзала, там довольно оживленно, никого не интересует ни он, ни его чемоданы. Выйдя из здания, он сразу же находит почтовый ящик, который спрятан в темном переулке. Алекс быстро оглядывается по сторонам – убедиться, что за ним никто не наблюдает, – и открывает черный чемодан. Листки с зальцбургскими адресами исчезают в почтовом ящике, и теперь нельзя сказать, кто их туда бросил. Все происходит быстро, гораздо быстрее, чем Алекс думал. Он безо всяких заминок возвращается на вокзал и дожидается следующего поезда, трудно поверить, что все оказалось настолько просто! До подозрительного просто, Алекс параноик, он и сам это знает, тревога сопровождает его повсюду, неужели Бог на их стороне? Ганс и профессор Хубер наверняка бы знали, что сказать по этому поводу: Лейбниц и тому подобное. Алекс не знает и просто надеется, что Софи повезет так же, как и ему.
Следующая остановка – Линц, так называемый город фюрера, где Гитлер когда-то ходил в школу. Трудно это представить: Алексу кажется, что Гитлер уже родился с усами щеточкой – с самого начала больше карикатура, чем человек. Не будь ситуация столь ужасной, можно было бы только посмеяться.
Алекс радуется тому, что пробудет в Линце всего несколько минут, он быстро находит почтовый ящик, никем не замеченный вытаскивает из черного чемодана оставшиеся письма и после с кажущимся спокойствием садится на поезд в Вену.
На этот раз Алекс почти без страха показывает свой билет, и снова кондуктор не спрашивает ни удостоверения личности, ни разрешения на проезд. Алекс решает рискнуть – не притворяется спящим, а курит, тратя остатки месячной нормы табака. Дым кажется таким приятным, каким бывает только то, что кончается, и сейчас он вспоминает свою первую и пока единственную поездку в Вену. Там, верхом на коне, как крестоносец, он участвовал в нелепом триумфальном шествии Гитлера к «аншлюсу», триумфу безо всякого сражения. С тех пор прошло всего пять лет, однако воспоминания Алекса на удивление размыты: на уме у него тогда была только Ангелика. Несколькими неделями ранее она вышла замуж за директора школы. Гитлер со своим вторжением в Европу казался Алексу незначительным в сравнении с его собственным безграничным несчастьем. В то время Алекс без малейших колебаний пожертвовал бы будущим всего мира ради своего будущего с Ангеликой. Наверное, теперь он совсем не узнает Вену – настолько город тогда был скрыт за пеленой его любовной тоски. В памяти остались только шум – ликование венцев о возвращении Вены «в лоно государства» – да несколько размалеванных витрин, звезд Давида и ругательств, написанных масляной краской. Тогда Алекс не мог думать ни о чем, кроме Ангелики. Хорошо, что она покинула его навсегда, однажды что-то должно было произойти.
К тому времени, как поезд прибывает в Вену, уже успевает стемнеть. Улицы тускло освещены фонарями – в Вене позволяют зажигать огни, союзникам пока нет дела до этого города. О, великая Австрия, зачем тебе понадобилось выплевывать фюрера на этот свет? Алекс распределяет содержимое коричневого чемодана по нескольким почтовым ящикам, которые находит в окрестностях вокзала. Все. Свершилось. Он больше не государственный изменник, а просто странный мужчина с двумя пустыми чемоданами.
Постепенно нервное напряжение спадает, на смену ему приходит усталость, которая наваливается тяжелым одеялом, пытаясь задушить. У Алекса появляется искушение лечь прямо на скамейке в здании вокзала. Нет, это слишком рискованно – примут еще за бродягу, за «чуждый элемент общества». Нет ничего лучше, чем скитаться по миру, изо дня в день жить тем, что посылает Бог, однако нацисты совершенно нетерпимы к бродягам.
Денег у Алекса более чем достаточно. Вот уже несколько дней он носит с собой все свои сбережения, а также свежую фотографию для документов – на всякий случай. Если бы Ганс узнал, он бы, наверное, посмеялся над ним. Или, скорее всего, рассердился бы: смысл тайной организации в том, чтобы оставаться тайной… Конечно, Ганс прав, но тайная организация совершенно не подходит сути Алекса: сегодня он скроется и, быть может, скроется и завтра, но сколько можно так жить, скрываясь и убегая? Он не рожден для того, чтобы находиться в подполье, ему нужны свет и воздух, нужны бескрайние русские просторы, а не узкие рамки конспирации, почему он снова дрожит, почему не может перестать дрожать, когда вокруг не видно ни души?..
Все, что ему нужно, – это комната на ночь, кровать и немного сна, убеждает себя Алекс, и тогда все будет хорошо. Сейчас в нем говорит разум, а не чувства.
Третьего февраля тысяча девятьсот сорок третьего года следует официальное объявление о поражении немецких войск под Сталинградом.
Февраль 1943 года
Февраль 1943 года
Алекс больше не возвращается домой. «У меня нет дома», – объясняет он, и Ганс не задает лишних вопросов.
Однажды они втроем с Вилли до глубокой ночи ходят по Мюнхену, разбрасывая листовки. Несмотря на поездки в другие города, листовок все еще слишком много, а скоро станет еще больше – профессор Хубер уже работает над следующей. Сталинград должен стать искрой, от которой вспыхнет всеобщий пожар, нет другого пути, кроме мира, и теперь все должны это осознать! Они больше не придумывают никаких оправданий на случай, если их поймают. Их не поймают, и Ганс нащупывает в кармане куртки пистолет – наследие тех времен, когда он мечтал стать офицером, пистолетом давно никто не пользовался, однако сейчас он придает Гансу уверенность. Ганс кладет последнюю пачку листовок перед чьей-то дверью, и они неторопливо возвращаются домой, как трое ночных гуляк, идущих с танцев или тайного свидания. Они много смеются и громко разговаривают. Софи ждет на пороге, скрестив руки: