– Я уже думала, вы не вернетесь!

– Милая моя Софи, не делай такое лицо! Лучше достань бутылочку из кухонного шкафа, хорошее вино успокаивает нервы!

Однако в этот вечер они почти не пьют – уже после нескольких глотков кураж сменяется свинцовой усталостью и леденящим страхом, оба парализуют. Вилли вскоре прощается, Софи удаляется к себе комнату, а Ганс берет грубые шерстяные одеяла, несколько декоративных подушек и спальный мешок и готовит Алексу постель рядом со своей кроватью.

– Спокойной ночи, Алекс!

– И тебе спокойной ночи!

Впрочем, они оба знают, что это не более чем пустые слова. В темноте ничто не может сдержать мрачных мыслей, которые крутятся в голове. Мыслей о том, что случится, если ничего не предпринять. Гитлер не может выиграть войну, но может ее затянуть. Надолго ли? Каждый новый день войны влечет за собой множество смертей и риск угодить в лапы нацистов. Кто проявит больше стойкости: Гитлер со своими приспешниками или кучка невыспавшихся студентов?

Ганс часами ворочается в постели как больной лихорадкой. Впрочем, Алексу тоже не спится: то скрипнут деревянные половицы, то зашуршит шерстяное одеяло, порой он встает и тихо уходит из комнаты, из квартиры – наверное, в туалет, а может, куда-нибудь еще, высматривая что-нибудь, но что? Тогда Ганса охватывает беспричинный страх, что Алекс больше не вернется, но тот всегда возвращается и ложится обратно в постель, и чем больше он старается не шуметь, тем больше шума издает, а если на мгновение засыпает, то разговаривает во сне.

– Что ты сказал, Алекс?

Алекс всегда бормочет по-русски, а потом резко, будто с перепугу, просыпается, и Ганс еще долго слышит в темноте его тяжелое дыхание.

Они мешают друг другу заснуть, однако Ганс знает, что в одиночестве заснуть ему было бы гораздо труднее.

Через некоторое время дверь открывается и входит Софи, она останавливается у кровати Ганса, обняв себя руками, как маленькая девочка, которую мучают кошмары. Ганс пускает сестру к себе под одеяло и дрожит, ощущая прикосновение ее холодных ног, и вспоминает Фрица, который едва спасся из Сталинграда. «Отделался парочкой обмороженных пальцев!» – написал он Софи. Конечно, та испытала невероятное облегчение, когда получила письмо, но все равно не может заснуть, ни одна, ни с Гансом. Теперь они втроем ворочаются с боку на бок, сопят и создают невероятный шум, и все же, думает Ганс, близость – единственное, что еще приносит хотя бы толику успокоения. Близость и, возможно, чуточку морфия.

Алекс не возвращается домой, однако порой он навещает Лило. Он больше ничем не может ей помочь, он больше ни на что не годен, но все равно приходит, ложится на диван и смотрит в потолок, Лило приносит свой ужасный кофе, и он пьет его без малейших возражений.

– Ты выглядишь иначе, чем прежде, – замечает она.

– И как же? – спрашивает он.

– Ты выглядишь усталым.

– Я плохо сплю.

– Ты вообще больше не спишь.

– Верно. Или сплю все время, это как посмотреть.

Алекс поднимает взгляд на Лило, которая останавливается возле дивана и взволнованно качает головой.

– И ты туда же, – сетует он, стараясь говорить шутливо, – не переживай, в мире и без того хватает забот!

Алекс садится на диване и удивляется тому, сколько сил это у него отнимает. Хочется лечь обратно… но еще больше – убедить Лило в том, что все хорошо, поэтому Алекс шутит и смеется, однако морщинки у нее на лбу не исчезают, а становятся только глубже.

– Знаешь, Лило, я недавно был в Вене…

– Ты же знаешь, что я ничего не хочу об этом слышать!

– Нет-нет! Просто… мне тут кое-что пришло в голову… ты ведь художница… У тебя не завалялось случайно темной краски? И фанеры или чего-нибудь еще, из чего можно сделать трафареты?

– Ах, Алекс, – вздыхает Лило.

Пусть Лило вздыхает – Алекс не хочет больше ждать, пока профессор Хубер напишет новую листовку, на этот раз адресованную конкретно студентам: январское студенческое восстание должно превратиться в государственный переворот, однако Алекс в это не верит. Он больше не хочет ждать отточенных предложений и умных рассуждений, он хочет, чтобы самые простые, самые очевидные вещи дошли до людей прямо сейчас, где бы те ни были.

К счастью, Лило думает недолго: после секундного колебания она спускается в подвал и возвращается с банкой краски и несколькими листами фанеры.

– Будь осторожен, – просит она, словно осторожность еще имеет какой-то смысл! Как бы то ни было, Алекс соглашается. – Кстати, – добавляет она, – на следующей неделе в Мюнхен приезжает Фальк Харнак. Он собирается снова сделать мне предложение. Я отвечу отказом. После этого вы с Гансом сможете его утешить.

– Спасибо, Лило, – улыбается Алекс.

– За что? – без улыбки спрашивает она и протягивает ему ножовку.

Ночь предназначена не только для сна, но и для великих свершений.

Когда Алекс возвращается с краской и сделанными из фанеры трафаретами, Ганс только смеется: и как он сам до этого не додумался! Бумажный лист можно сжечь непрочитанным, но не стену дома. То, что написано на стене, останется там навсегда.

– Как же повезло, что Софи уехала с Гизелой, – говорит Ганс, – иначе она наверняка захотела бы присоединиться.

Он сердится на сестру. Несколько дней назад та вышла на улицы Мюнхена с последней пачкой листовок, которую спрятала под кроватью и потому чуть не забыла о ее существовании. Одна, среди бела дня, Софи разгуливала по Мюнхену, оставляя листовки в телефонных будках и на лобовых стеклах припаркованных машин. Она рассказала об этом Гансу только на следующий день и то мимоходом, во время готовки, как будто речь шла о безобидном развлечении.

Когда он рассердился, Софи вызывающе спросила:

– Вам, мужчинам, можно, а мне – нет?

– Тогда было темно, мы были втроем и вооружены, – ответил Ганс.

– Вооружены! – крикнула Софи и закатила глаза. – И что бы ты сделал, скажи пожалуйста, если бы кто-нибудь вас увидел? Пристрелил бы свидетеля?

– В зависимости от обстоятельств, – ворчит Ганс. – Теперь ты говоришь совсем как Алекс!

После этого он взял с Софи обещание ничего не предпринимать, не посоветовавшись с ним.

– Но я должна что-то делать! – вызывающе добавила она и повернулась к кастрюле.

Нет, на самом деле Ганс совсем не сердится на сестру. Она права: ночью или днем, в компании или в одиночку, с оружием или без – нет никакой разницы, пока ты не попался. А попадаться нельзя. Тем не менее в последнее время Ганс всегда носит пистолет с собой. Просто так, говорит он себе, для уверенности.

И пока Алекс ждет во дворе с краской и трафаретами, Ганс бежит в комнату и достает из ящика стола пистолет. Сунув его в карман пиджака, Ганс замечает, что внутри лежит сложенный листок бумаги. Черновик листовки, который написал Кристель! Ганс почти забыл о нем. Во время своего последнего визита Кристель молча сунул листок ему в карман, когда они обнимались на прощание. Между ними двумя существует негласное соглашение: Алекс не должен ни о чем узнать. Он старается держать Кристеля в стороне, старается защищать его, как младшего брата. Но почему Алекс должен добиться большего успеха, чем он сам? Софи права: мы все должны что-то делать, все до единого.

Ганс просмотрел записи Кристеля только раз, да и то очень бегло, но они произвели на него глубокое впечатление: каждое слово источает столько искреннего отчаяния от неопределенности будущего Германии, что должно потрясти, должно разбудить читателей ото сна. Профессору Хуберу наверняка понравится это сочинение, в конце концов у него тоже есть дети.

– Ганс? – раздается снаружи нетерпеливый голос, и Ганс вспоминает, что Софи ужасно возмутилась небрежностью Алекса, когда обнаружила у него в халате черновик листовки. А совсем недавно она вышла из себя, потому что Алекс оставил билет в Вену прямо на кухонном столе. «Такая беспечность погубит всех нас!» – рассерженный голос сестры до сих пор звучит у Ганса в ушах. Давно пора передать записи Кристеля профессору.

– Иду! – кричит он и выходит вслед за Алексом.

Простота слов «свобода», «долой Гитлера», «Гитлер – массовый убийца» завораживает своей красотой. Проезжая утром на велосипеде по центру города, Алекс смотрит на дело своих рук и слышит стенания уборщиц, которые оттирают надпись губками и тряпками, яркий зеленый цвет местами уже побледнел. «В следующий раз надо использовать смоляную краску, ее можно оттирать столько, сколько душе угодно», – думает Алекс.

Простота слов! Как сильно Алекс скучает по ней тем вечером, когда к Гансу домой приходит Фальк Харнак.

Атмосфера давящая, Харнак явно не в духе, и Алекс вынужден заподозрить, что Лило не шутила: отвергнутое предложение руки и сердца и правда имело место. Присутствие профессора Хубера только осложняет ситуацию, которая с самого начала была не слишком многообещающей. Ганс и Вилли настояли на том, чтобы он пришел. «Посмотрите, даже университетский профессор с нами!» – это должно было убедить Харнака в серьезности их организации, и тогда Харнак не сможет отмахнуться от них как от школьников.

Поначалу Алекс тоже так думал, но теперь Харнак и профессор Хубер сидят и буравят друг друга испепеляющими взглядами, точно два диких зверя, претендующих на одну территорию. Профессор Хубер опасается, что на самом деле имеет дело с заядлым коммунистом. Харнак, в свою очередь, боится, что имеет дело с заядлым нацистом. Поэтому они на протяжении нескольких часов перебрасываются пустыми фразами о «централизме» и «федерализме», о «демократии большинства» и «демократии консенсуса». Ганс, Алекс и Вилли заняты исключительно тем, что стараются предотвратить назревающую ссору, здесь вставят шутку, там добавят: «…на самом деле профессор хочет сказать, что…» Алексу кажется, будто он снова выступает переводчиком, однако на этот раз переводит с немецкого на немецкий. «Если эти двое – будущие демократы, – думает он, глядя то на Харнака, то на профессора Хубера, – то с демократией можно проститься. Они теряются в деталях и упускают из виду самое главное!» Встреча продолжается до самого утра и заканчивается без какой-либо конкретной договоренности. Впрочем, Ганс кажется довольным этой потраченной впустую ночью.