– Оно было написано два года назад. Письмо так давно у тебя? – спросила Вивьен, опускаясь перед ней на колени.

Табита просто кивнула.

– И до тех пор ты не получала никаких известий? О, моя дорогая. Фрэнсис знает?

– Я все рассказала ей в Венеции.

– Но не раньше?

– Я не хотела ее расстраивать.

– О, Табита, ты должна знать, что это невозможно. – Вивьен присела на корточки. – И все эти старые записи, которые ты просматривала?

– Принц Тремонти…

– Нино знает?

– Я должна была спросить кого-нибудь. Он говорит, что киностудия «Чинечитта» вновь открылась в 1947 году, когда часть лагеря беженцев еще функционировала. За это время было снято всего несколько фильмов, но мне до сих пор требуются месяцы, чтобы их найти.

– Значит, женщина, о которой говорилось в письме, была здесь с твоей матерью после войны – ты это точно знаешь?

Табита закрыла коробку с пленкой, которую держала в руках, и положила ее обратно на одну из стопок.

– Сэр Альфред навел для меня справки. Все, что она пишет, – правда.

– Я помогал, – теперь заговорил Леви. – Нино говорит, что они, возможно, использовали беженцев в качестве массовки еще в 1949 году. Для «Камо грядеши?».

Вивьен лишилась дара речи от такого зрелища. Группа людей, навеки разлученных со своими близкими, но запечатленных для потомков на пленке в нарядах, изображающих из себя кого-то другого. Отрицание идентичности, доведенное до самой буквальной – и наглядной – крайности.

– Она пишет о том, как подружилась с твоей матерью, как они обе говорили по-польски… О, подожди, так вот как ты узнала, что ты из Польши. – Вивьен заколебалась, упоминая самое очевидное препятствие, стоящее перед ними. – Как ты вообще узнаешь, если увидишь ее на экране?

– Это-то меня и беспокоит, – вставил Леви, который снова сел на холодный грязный пол рядом с Табитой.

– Я не волнуюсь, – ответила она. – Я узнаю.

Вивьен колебалась, не зная, что еще сказать.

– Но ты смирилась с тем, что она, возможно, ушла? Прости, я не знаю, как еще это сказать.

Табита прикусила губу, и Вивьен увидела, какой юной она все еще была: девочка, почти все детство проведшая без матери, все еще полная недоверия и глубокой нужды, несмотря на то, что теперь у нее была любящая семья.

– Да, – неуверенно ответила Табита, – потому что она не прекратила бы поиски, пока не нашла бы меня.

Слезы навернулись на глаза Вивьен; это было именно то, что она чувствовала по отношению к Дэвиду. Как выжившие, она и Табита разделяли то же самое – незнание, но ровно настолько, чтобы не иметь возможности двигаться дальше. Прямо противоположное тому, что должна была сделать надежда. Вивьен наклонилась вперед, упершись руками в колени, чтобы сохранить равновесие.

– Сегодня на студии будет человек, который, возможно, сможет помочь. Он женат на Джине Лоллобриджиде и сам когда-то был врачом-беженцем.

Табита схватила Леви за руку.

– Сколько человек прошло через эти лагеря? – спросила Вивьен, когда все трое поспешно встали. – У вас есть какие-нибудь предположения?

– Нино сказал, что всего несколько тысяч за раз, но они появлялись и исчезали в течение многих лет, – ответил Леви.

Они направились прямиком на студию и застали Дугласа Кертиса на совещании с Джиной Лоллобриджидой и ее мужем Милко Скофичем. С лета вся «Чинечитта» была занята съемками фильма «Война и мир» с Одри Хепберн и Генри Фондой в главных ролях. Из Англии привезли искусственный снег и сто тысяч редких пуговиц для масштабной постановки, в которой приняли участие пятнадцать тысяч статистов и почти столько же костюмов и лошадей. Кертис только недавно получил разрешение приступить к съемкам своего следующего проекта в Teatro 5.

К счастью, Джина Лоллобриджида только что согласилась на роль сестры Агнес в «Новом утре». Она, ее муж-менеджер и Кертис праздновали, в то время как другие члены съемочной группы и массовка слонялись поблизости. Тем временем выбор актрисы на роль scolaretta сузился до двух молодых женщин, которых Кертис заметил однажды утром в очереди у ворот студии. Пока взрослые разговаривали, один из детей-статистов с удовольствием играл на новейшей съемочной площадке, где был собран подвал с ящиками и дырой в одной из стен. Маленький мальчик то и дело заползал в нору и высовывал голову, а затем звал свою мать, стоявшую рядом, которая терпеливо делала ему знаки, чтобы он вел себя тихо.

Лоллобриджида встала со своего кресла, когда Кертис представил ее Вивьен. Актриса надела ярко-красную юбку-карандаш длиной до икр и жакет поверх белой блузки с высоким воротником и оборками, и Вивьен теперь в полной мере оценила сравнение, которое Ласситер и другие мужчины на студии часто делали в ее пользу. У Лоллобриджиды были такие же миндалевидные глаза, как у Вивьен, такие же приподнятые уголки рта, такой же кремовый цвет лица. Она была игривой и обаятельной, и муж, стоявший рядом с ней, явно обожал ее.

Одетый в дорогой костюм, сшитый на заказ, и солнечные очки, Милко Скофич был поразительно спокойным мужчиной, который казался физически и эмоционально полной противоположностью своей жене. Вивьен часто замечала, что мужья актрис, как правило, тихие и замкнутые, сосредоточены на том, чтобы быть надежной опорой. Она подозревала, что это одна из причин, по которой Ава Гарднер и Фрэнк Синатра, будучи похожими друг на друга, представляли взрывоопасную смесь.

Быстро объяснив дилемму Табиты, Вивьен передала письмо Милко, на лице которого по мере чтения спокойствие сменялось озабоченностью.

– У вас нет фотографии матери, которую вы могли бы мне показать? – Он нахмурил брови, и Вивьен заметила глубокие морщинки на его лбу. – Женщину, которая написала письмо, я не помню. А здесь она упоминает двоих детей?

Табита кивнула.

– Мой брат Аарон. Мы не знаем наших настоящих имен.

Милко в задумчивости поднес палец к губам. К этому времени его знаменитая жена подошла и положила свою руку ему на плечо.

– Вскоре после того, как я попал в лагерь для беженцев, я лечил от туберкулеза женщину. Она была разлучена со своими детьми в Югославии – они пытались добраться до Италии. Мы все были разлучены. Мне очень жаль. Она умерла у меня на руках. – Табита заплакала, и он протянул к ней руку. – Но я помню ее, правда. Эльза. Ее звали именно так, как пишет эта женщина.

Вивьен подошла и обняла Табиту за плечи. Она пожалела, что рядом нет Фрэнсис или Эндрю, которые могли бы утешить свою дочь, и не могла не восхититься мужеством девочки, которая самостоятельно искала ответы на эти вопросы.

– Ты помнишь, сколько тебе было лет, когда вы расстались? – спросил Милко.

– Я ничего не помню. В агентствах сказали, что чуть меньше трех, Аарону – самое большее год.

Леви выступил вперед.

– Женщина пишет, что это были слова Таби по радио «Би-би-си» о том, как их мать снова и снова повторяла им свое имя, чтобы они не забывали, как ее зовут …

Джина Лоллобриджида печально кивнула.

– У нее не было ничего другого, что она могла бы им оставить. Только una parola – одно слово.

Все присутствующие замолчали при этой мысли: всего одно слово. Табите и Аарону не оставили ни фотографии, ни письма, ни памятной вещицы – неважно, насколько крошечной или незначительной. Судьба распорядилась так, что Табите и ее брату достался самый маленький чемодан из всех, и даже в нем было нечего нести. Слезы снова навернулись на глаза Вивьен, когда она представила Клаудию, стоящую под куполом собора Святого Петра и цитирующую эти знаменитые слова сестры Бахиты.

– Чем я могу помочь? – Милко нарушил печальное молчание вопросом.

– Принц Нино Тремонти считает, что съемки начались в Teatro 5 в 1947 году.

Он кивнул.

– Беженцы могли оказаться на заднем плане, возможно, в качестве статистов, – объяснила Табита. – Женщина, написавшая письмо, покинула лагерь в сорок шестом году – она говорит, что понятия не имеет, что случилось с моей матерью.

– Женщина, которую я знал, умерла в начале 1947 года.

– Тогда не может быть, чтобы отснятого материала было слишком много, – сказал Дуглас Кертис. – Леви, есть ли каталог хранилищ?

– Нет, там полный бардак. Вот почему Таби так долго возится.

– Tristemente[81], но у нас есть время, – объявил новый голос, и все они одновременно обернулись и увидели стоящего принца Нино Тремонти. – Кардинал Маркетти только что закрыл нас.

Глава 37

Глава 37

«Чинечитта», Рим

Октябрь 1955 года

Как представитель Ватикана в государственном цензурном комитете, кардинал Марко Маркетти поднял вопрос о фильме «Новое утро», в котором изображены пытки и изнасилования, помощь монахини убийце и намек на то, что церковь как институт недостаточно протестовала против зверств немцев или не вмешивалась в них. Не помогло делу и то, что информация о работе Нино Тремонти над сценарием каким-то образом просочилась в Ватикан. Комитет единогласно проголосовал за прекращение производства, заморозив поступление средств от партнера Кертиса по совместному производству, компании «Минотавр», базирующейся в Италии.

Пока Дуглас Кертис изо всех сил старался раздобыть побольше денег, его команда в основном пила и курила во внутренних двориках или по очереди дежурила в хранилищах, разыскивая любые кадры, снятые в «Чинечитта» в первые послевоенные годы. Это был кинематографический эквивалент поисков иголки в стоге сена, и все они это знали. Но утверждение Милко о том, что он ухаживал за матерью Табиты, дало всем хоть какую-то надежду. Без этого не было бы смысла искать, независимо от того, во что верила Табита. Окружающие ее взрослые были уверены, что она потеряла мать слишком рано и слишком давно, чтобы узнать ее самостоятельно.