– Не могу поверить. – Марин, не отрываясь, смотрит на Неллу. – Не могу. Неужели он и вправду такой болван?
– Вам надо лечь, мадам, – говорит Корнелия, отчаянно стараясь приподнять Марин. Марин отталкивает ее и садится на ступеньки лестницы.
– Франц пойдет к бургомистрам.
Они едва отходят от известия, которое принес Мерманс. Марин, с потухшим взглядом, едва переставляющая ноги, с лишенным всякого выражения голосом, вызывает дрожь.
– Он пришел обличать. Бесполезно ждать от него милосердия. Франс упивается своей ролью.
– Пусть упивается подольше. У нас есть несколько часов, чтобы организовать бегство, – говорит Нелла. – Только как сообщить Йоханнесу?
– Что, теперь и хозяин? – ахает Корнелия. – Мы не можем жить здесь втроем!
– Придумаешь что-нибудь лучше?
В холле становится очень тихо. Раздраженная собственным дурным настроением, Нелла теребит шелковые уши Даны и думает о почерневшем сахаре в маленькой руке игрушечной Агнес. Где сейчас Йоханнес? История с сахаром привела Мерманса в ярость, в еще большую ярость, чем зрелище запретных утех. Несколько тысяч гульденов могли бы уравновесить этот направленный против Брандтов гнев.
– Не знаю, каким образом, но мы должны его продать, – говорит она. – Мерманс ждет выплаты.
Марин поднимает на нее глаза.
– Он сказал, что некоторые головы уже превратились в кашу.
– Именно.
– Поверь мне, его ничто не заставит промолчать. И вообще, ты знаешь всех покупателей в Европе, Петронелла, – лондонских поваров, миланских кондитеров, все дворы герцогинь, маркизов и султанов? Ты говоришь на пяти языках?
– Я ищу искру надежды, Марин. В сердцевине мрака.
Через час Нелла стоит перед кукольным домом и разглядывает его комнаты в надежде обнаружить хоть какую-нибудь подсказку. Позолоченные часы-ходики – ужасное, страшное напоминание о том, что муж все еще не вернулся домой, – отсчитывают минуты. Она думает: как странно, что некоторые часы тянутся, а другие просто пролетают. За окном стынет зимний вечер; пальцы на ногах леденеют. Вспоминается найденный подо льдом бедняга. По крайней мере, сама она дышит. Она еще жива.
В щелочку между портьерами бьет лунный свет: обводит узоры на оловянной посуде, раскрашивает серебром деревянные панели и мебель. Все девять комнат кукольного дома ярко освещены, и свет отражается на лицах его обитателей. Сверкающей паутиной сияют завитки на обручальной чаше игрушечной Неллы. Оторванная рука Агнес по-прежнему валяется на стуле брошенной безделушкой; белеет – вся, кроме верхушки – сахарная голова. Нелла пытается разглядеть, расползлось ли затемнение дальше. Непонятно. Черные пятнышки никуда не делись, а сколько их, кто скажет?
В построении собственного счастья я даже не каменщик-подмастерье, и уж тем более не зодчий, думает она. Короткие выразительные записки миниатюристки и ее прекрасные изделия живут своей собственной жизнью – такие осязаемые, такие недостижимые. Сегодня Нелле кажется, что они насмехаются над ней. Она все меньше понимает мотивы поведения мастера и теперь готова считать миниатюристку едва ли не всемогущей. Пожалуйста, пусть письмо все же доберется до Лукаса Винделбреке! Тогда она что-нибудь поймет и сможет найти ключ.
Нелла достает куклу Йоханнеса и взвешивает ее на ладони. Знает ли мастер, что случилось в доках? Спина игрушки по-прежнему скособочена под весом огромной сумки с золотом. Содержимого как будто не стало меньше, и Нелла убеждает себя, что это хороший признак. Убеждает – и не верит.
Парадная дверь знакомо скрипит: пришел Йоханнес. Нелла ставит куклу обратно на полку и бежит вниз.
– Йоханнес, где ты был?
Ноги тонут в мягком ворсе ковра, навсегда пропитанного запахом Резеки.
– Нелла?
Он выглядит измученным и старым. Она подбегает и хватает его за рукав.
– Тебе надо бежать, Йоханнес. Тебе надо бежать.
– Что?
– И я хочу тебе сказать. Я верю, что ты хотел для меня добра: этот кукольный дом, и праздник у ювелиров, и бутоньерки, и платья. И наши разговоры… так со мной никто не говорил. Я хочу, чтобы ты знал это – прежде чем уйдешь.
– Сядь и успокойся. Ты заболела?
– Йоханнес, нет. – Нелла замолкает и обводит взглядом карты, бумаги, золоченую чернильницу – лишь бы не смотреть в его серые глаза. – Агнес и Франс, они видели вас, Йоханнес. На складе.
Он откидывается на спинку высокого стула. Словно разом разломались шестеренки, и механизм тела вот-вот остановится, замрет.
– Магистраты приговорят тебя к смерти. – Нелла хочет продавить своими словами пелену молчания. – Это был Джек? Как ты мог? После того, как он тебя предал; после того, что он сделал с Резеки…
– Меня предал не Джек Филипс, – говорит Йоханнес. Такого твердого голоса она у него еще не слышала. – Меня предал этот город. Мы все живем в невидимой клетке.
– Но он…
– Любой человек изменится, если рассматривать его поведение через лупу. Такая узколобая добродетель, такое фанатическое благочестие! И постоянная слежка! Соседи следят за соседями; и сеть все туже, туже…
– Ты сам говорил, что этот город не тюрьма, если вести себя осмотрительно!
Взмах рукой.
– Это тюрьма. Только вместо решеток убийственное высокомерие тех, кто судит. Да, я уйду сегодня ночью. Пока не поздно.
– Уйдешь. Куда именно?
– Прости, милая. – Его нежность почти непереносима. – Лучше будет, если я ничего тебе не скажу. Тебя будут спрашивать – а они умеют получать ответы. – Йоханнес осматривает стол и протягивает ей листок бумаги: – Я работал над списком возможных покупателей. Отдай его Марин. Она способна вести учет, так что не беспокойся. Я назову тебе имя агента в Ост-Индской компании, которому доверяю.
– Делиться прибылью еще и с ним, Йоханнес? Нам и так почти ничего не останется.
– А ты внимательная. – Он через силу улыбается, поднимает крышку сундука и достает пачку денег. Внутри сундук почти пуст. – Только я не представляю, как ты сможешь продать сахар без агента.
– Ты к нам вернешься?
Йоханнес вздыхает.
– Этот город отличается от остальных, Нелла. Он яркий, блестящий… больной. Я никогда не считал его домом.
– Тогда где твой дом, Йоханнес?
Он смотрит на висящую на стене карту.
– Не знаю. Там, где хорошо и покойно. А такое место трудно найти.
Нелла провожает Йоханнеса; он стоит наготове, завернувшись в дорожный плащ.
– Прощай.
– Я буду скучать.
Нелла замечает на его глазах влагу.
– Ты не останешься одна, – говорит он, сдержав порыв. – У тебя есть Корнелия.
Йоханнес медлит, прилаживая к сумке ремень. Такой уязвимый – немолодой мужчина, дурным стечением обстоятельств вытолкнутый за порог родного дома.
– У меня друзья во многих странах. Все будет хорошо.
Нелла смотрит, как в морозном воздухе комнаты растворяется его горячее дыхание.
– Я буду думать о тебе. Присматривай за Марин, оберегай ее. Ей нужно больше тепла, чем кажется. И не позволяй ей кормить тебя одной сельдью.
Шутка пронзает ее как лезвие, причиняя неожиданно острую боль. Ну почему их дружба не успела родиться, почему?
– Йоханнес, – шепчет она. – Пообещай, что вернешься.
Однако муж не отвечает. Он бесшумно удаляется вдоль канала, с плеча свешивается тяжелая сумка. Еще один ушедший в зиму. Я никогда больше его не увижу, думает она.
Ночь густеет; звезды гневно смотрят с небес, шее становится холодно – но Нелла стоит, пока Йоханнес окончательно не сливается с темнотой.
В кольце
В кольце
Ее будит доносящееся снаружи бряцанье. Нелла проспала всю ночь в кабинете Йоханнеса, и ковер оставил на ее лице отпечаток. Сначала ей кажется, что это горничные вышли на Херенграхт со своими ведрами и швабрами, чтобы смыть с мостовой остатки последнего дня года тысяча шестьсот восемьдесят шестого. На минуточку она обо всем забывает, разглядывая чудесную карту Йоханнеса. Затем в памяти оживают вчерашние события: гнев Мерманса и побег Йоханнеса. Она смотрит на потолок: нагар от свечей так же черен, как крупинки черноты на сахарной голове.
– Госпожа Нелла! Госпожа Нелла!
Это Корнелия, взвинченная, перепуганная.
Нелла трет глаза. Бряцанье стихает. Озадаченная, она забирается на денежный сундук и выглядывает из окна. Грудь колесом, красные ленты, блестящий металл доспехов, мечи и пистоли. Гвардия святого Георга.
В парадную дверь колотят.
– Это они, – в ужасе шепчет служанка. – Они пришли.
Нелла прикрывает веки и возносит быструю молитву. Спасибо, что Йоханнес на корабле, далеко отсюда.
Золовка уже в холле. Дверь грохочет под ударами, Дана заливается лаем. Женщины торопливо совещаются.
– Он приходил? – спрашивает Марин.
Нелла кивает, и на лице родственницы мелькает гримаса боли; мелькает – и быстро исчезает.
– Я могу сорваться. – Марин отступает к лестнице.
Нелла в это время пытается унять собаку.
– Марин, не…
– Я сорвусь. Особенно если с ними пришел Франс Мерманс.
– Не оставляй меня!
– Я доверяю тебе, Петронелла.
На крыльце – шестеро гвардейцев в богато убранных доспехах. Почти как настоящие воины: с нагрудниками и наколенниками из серебра и олова. Нелла молчит, стиснув руки; внутренности сжимает спазм. Франса Мерманса с ними нет, и ей становится чуточку легче.
– Нам нужен Йоханнес Брандт, – объявляет ближайший к двери гвардеец. Он говорит с гаагским акцентом.