Из-за появления ли собаки, из-за неловких ли действий самой Неллы, но ребенок начинает плакать.

Корнелия разражается слезами.

– Хвала Господу!

Марин испускает долгий, переходящий в рыдание вздох.

Теперь Нелла держит новорожденную на руках, а Корнелия перевязывает пуповину. Оставшийся кусочек трубки вздымается над животиком ребенка, словно флаг победы.

Нелла энергичнее растирает малышку влажной тканью, зачарованно наблюдая, как по сетке тонюсеньких вен начинает циркулировать кровь. Корнелия, которая стоит рядом, подается вперед.

– Видите? – шепчет она.

– Что? – спрашивает Нелла.

Корнелия показывает на ребенка:

– Смотрите. Смотрите!

– Теа, – внезапно произносит Марин, заставив их подпрыгнуть от неожиданности. У нее сорванный хриплый голос. – Ее зовут Теа.

Марин мечется по кровати, пытается поднять руку, однако в изнеможении ее роняет.

– Теа, – эхом повторяет Корнелия, любуясь, как Нелла прикладывает девочку к груди Марин.

Тело малышки колышется вместе с неровным дыханием матери. Дрожащие пальцы Марин гладят спинку дочери, проводят по маленьким косточкам крестца. Словно котенок. У нее из глаз снова начинают катиться слезы. Корнелия утешает Марин, гладит по лбу, а та прижимает к себе дитя; головка девочки уютно устроилась в ямке на материнской шее. У Марин на лице выражение восторженного изумления, гримаса радости и боли одновременно.

– Нелла, – окликает она.

– Да?

– Спасибо тебе. Спасибо вам обеим.

Пока Корнелия собирает окровавленное белье, они смотрят друг другу в глаза. В дыхании Марин слышны хрипы – звук, от которого кожа остальных идет мурашками. Нелла поворачивается к окну; смотрит, как на канал опускается ночь. Дождь наконец затих. Над узкими крышами, над трубами и флюгерами светит луна и простирается усеянное звездами небо.

Глядя на задернутые бархатные занавеси кукольного домика, Нелла думает, что при заказе Йоханнес кое-чего не учел. Где комната Марин – та самая, с сушеными растениями, чучелами, образцами и картами? Есть два кухонных помещения, кабинет, гостиная, спальни, даже мансарда. Возможно, так Йоханнес защищал сестру – а может, ему просто не пришло это в голову. Миниатюристка ничего не прислала для тесного мирка Марин. Ее тайная комната так и осталась тайной.

Праведник

Праведник

Нелла и Корнелия забываются сном прямо тут же, в креслах, притащенных из гостиной. Спят беспокойно, потому что Марин стонет и мечется в постели.

Когда Нелла просыпается, колокола отбивают восемь утра. В комнате все еще стоит резкий запах крови, испражнений, рвоты, больной плоти. Огонь погас. По полу рассыпаны засохшие стебли лаванды, с вечера так и валяется на боку опрокинутый серебряный кувшин.

Суд над мужем начался час назад.

Нелла лихорадочно распахивает шторы. Корнелия открывает глаза, бросается к постели.

– Я к Йоханнесу.

– Не оставляйте меня, – умоляет Корнелия. – Я не знаю, что делать.

Подушка Марин пропиталась потом; завернутая в одеяло Теа спит у матери на груди. При звуках их разговора роженица тоже открывает глаза. Измазанная кровью и телесными жидкостями кожа все еще слабо пахнет миндалем, и Нелла вдыхает его горький аромат. Надо идти в ратушу – но как оставить Марин?

– Ступай, Нелла, потом расскажешь, – едва слышно произносит Марин. – Ступай. Корнелия, останешься со мной.

Корнелия хватает руку Марин и целует с пылким обожанием.

– Конечно. Конечно, госпожа. Конечно, я останусь.

Пуповина так и тянется наружу из недр Марин, конец присох к матрасу. Нелла хочет его отодрать, словно это чему-то поможет. Тщетно. Марин стонет от боли.

– Ей надо выспаться, – говорит Корнелия. – И чтобы никто не мешал.

Марин шепчет:

– Я знаю, Нелла, ты хочешь пригласить кого-нибудь в помощь… Нет, никто не должен знать.

Теперь, когда Теа покинула материнское чрево, живот Марин немного опал; однако послед до сих пор не вышел. Когда Нелла нажимает на живот, Марин вздрагивает. Все неправильно, думает Нелла. Живот твердый, он не проминается; и у нее возникает страшная мысль: а если там еще один ребенок? Плохо, что она так мало в этом смыслит. Вот бы сюда позвать ее собственную матушку! Никогда Нелла не ощущала такого бессилия.

Марин ловит ртом воздух, корчится от удушья. Корнелия подхватывает Теа.

– Госпожа? – зовет служанка, но Марин только колотит по воздуху рукой.

Теа, уловив издаваемые матерью непонятные звуки, начинает беспокоиться. Под ее писк Нелла утаскивает Корнелию в угол.

– Посмотрите, госпожа, ну посмотрите, – шепчет служанка, с несчастным видом глядя на Теа. – Что нам делать?

– О чем ты?

– Как нам быть со всем этим?

– Найди Реестр Смита, – шипит Нелла, не слушая ее причитания. – И позови кормилицу, повитуху, кого-нибудь понимающего.

Корнелия с ужасом смотрит на ребенка.

– Госпожа Марин меня убьет!

– Корнелия, просто сделай. Йоханнес хранит деньги в кабинете, в сундуке. Дай кормилице столько, чтобы заткнуть ей рот. А если там не хватит, продай серебро.

– Но, госпожа…

Нелла сбегает по ступенькам крыльца и, задыхаясь, несется к ратуше. Влетает на галерею вся красная – и обнаруживает, что там битком набито, а разбирательство идет полным ходом. Ей приходится сесть в последнем ряду. Измотанная, плохо соображающая, с больной головой; глаза режет от недосыпа, под ногтями красно от засохшей крови Марин. Нелле хочется кричать: пусть Йоханнес услышит новость, пусть знает, какое чудо ждет его дома. Нельзя. В каком странном мире мы живем, думает она, если я могу нанести маленькой Теа вред, просто объявив о ее появлении на свет…

Йоханнес сидит ровно, старается не тревожить изувеченное тело; голова высоко поднята. Слабберт и олдермены на своих местах, Джек пристроился сбоку; на свидетельском месте дает показания Франс Мерманс.

Почему нет Агнес, что она пропустила?..

– Агнес Мерманс уже дала показания? – спрашивает Нелла у сидящей рядом женщины.

– В семь часов, госпожа, в самом начале. Так тряслась – просто вцепилась в Библию.

Женщина качает головой, и тут до Неллы доносится голос Слабберта. Арбитр разливается певчей птицей:

– Ваша супруга засвидетельствовала увиденное собственными глазами в тот вечер двадцать девятого декабря, – говорит он. – Я не решился бы тревожить женщину подобными расспросами… но сейчас ваш черед отвечать, давайте же копнем глубже. Расскажите суду, что вы видели, господин Мерманс.

Пастор Пелликорн в нетерпеливом предвкушении подается вперед.

Мерманс бледен. Он неловко ворочается на своем сиденье и кивает.

– Мы шли вдоль дальней части склада. Услышали голоса. Господин Брандт прижал этого молодого человека к стене. Я ясно разглядел его лицо на фоне кирпичной кладки. У обоих слетели шляпы и были спущены штаны.

В зале раздается единый вдох; описанная картина разнузданного насилия приводит всех в ужас.

– Джек Филипс – насколько я знаю, именно таково его имя – умолял его отпустить. Он заметил нас и принялся звать на помощь. Моя жена, как вы понимаете, испытала страшное потрясение, ведь ей случалось принимать этого купца за своим столом.

Дрожащий голос Мерманса заполняет помещение.

– Продолжайте, – говорит Слабберт.

– Брандт издавал крики омерзительного удовольствия, мы это слышали своими ушами. Я оставил Агнес и пошел в их сторону. В глазах Брандта горела похоть; при моем приближении он натянул штаны и начал свирепо избивать мистера Филипса. Потом в руке у него появился нож. Я видел, как он ударил Джека в плечо. Тот сказал правду: еще немного – и удар пришелся бы в сердце. Отвратительное зрелище. И говорить об этом тяжело.

Зал слушает затаив дыхание. Йоханнес подался вперед всем своим покалеченным телом.

– Франс Мерманс, – говорит Слабберт, – вы много лет знакомы с Йоханнесом Брандтом. Он и сам это подтвердил.

– В молодости мы вместе работали.

– И все-таки, став свидетелем преступления, вы дали показания. Помните, вы клялись на Библии. Я спрашиваю: у вас есть что сказать в его оправдание?

Кажется, Мерманс борется с собой. Он не может даже поднять глаза на скорченную фигуру Йоханнеса, предпочитая терзать взглядом свою черную шляпу.

– Он и в молодости был хитроумным. Себе на уме.

– Вы поручили Йоханнесу Брандту продать ваш товар?

Нелла чувствует, что внутри ее все замирает, даже сердце сбивается с ритма. Неужели сейчас мужу предъявят еще одно обвинение: нерадивый торговец – по амстердамским меркам, вина куда как серьезная.

– Да, поручил, – отвечает Мерманс.

– Давайте поговорим об этой сделке. Должным ли образом хранился сахар? Брандт выполнил свою работу?

Мерманс колеблется.

– Да, – отвечает он все-таки. – Да. Выполнил.

Нелла привстает со скамьи. Почему Мерманс ответил именно так? Ведь, по его собственному утверждению, сахар в полном порядке. Пара олдерменов что-то отмечает в бумагах, – и Нелла осознает, что Мерманс просто не хочет показать, как сильно он зол на Йоханнеса. Скрывая историю с непроданным сахаром, Мерманс лишает Йоханнеса возможности представить суду мотив для мести. Он хочет, чтобы его показания выглядели чистой правдой, поведанной кристально честным человеком во славу Господа. Человеком, глубоко возмущенным преступлением против Бога и Республики. И ничем больше. Вряд ли сам Йоханнес решит признаваться в том, что был нерасторопен с продажей чужого товара. Поступи он так – и от его купеческой репутации ничего не останется.