Марин стонет. Из-под ее юбки растекается лужа.
– Давайте наверх, – командует Нелла, хотя ее собственное сердце тоже заходится в стуке. – Ко мне в комнату. Ближе к кухне, носить воду.
– Началось? – со страхом спрашивает Марин.
– Похоже. Нам придется послать за повитухой.
– Мы заплатим ей за молчание.
– Чем, Петронелла? Ты не единственная заглядывала в сундук Йоханнеса.
– Пожалуйста, Марин! У нас есть чем заплатить. Не тревожься.
– Не надо никого, кроме тебя и Корнелии. – Марин вцепляется в руку Неллы. – Я не хочу. Роды – обычная вещь. Не надо никого звать. Только ты.
– Я принесу горячую воду.
Корнелия мчится к кухонному очагу. Нелла замечает, что на стуле лежит открытая книга Бланкарта.
– Ты знаешь, что делать, Петронелла?
– Я попробую.
Когда родился Карел, Нелле было четыре, а когда из матери вытаскивали Арабеллу, – девять. Она помнит, как задыхалась и почти по-коровьи мычала матушка. На простынях расцветали красные пятна – простыни выносили в сад, складывали горой, чтобы потом сжечь. Она помнит слабую улыбку на влажном холодном лице матери и восторг на лице отца. Потом были другие: дети, которые не пережили родов. Тогда она была уже старше.
Нелла прикрывает глаза и старается прогнать из головы воспоминания о крошечных мертвых телах. Что же делает повитуха?
– Хорошо, – говорит Марин. Она страшно побледнела.
– Когда боль была нестерпимой, – говорит Нелла, – моя матушка ходила.
Два часа Марин ковыляет наверху взад-вперед, подвывая при самых сильных схватках. Нелла стоит у окна. Перед глазами проносятся картины: Йоханнес на соломенном тюфяке; Джек-посыльный; Мерманс в промокших башмаках разглагольствует о нравственности; Агнес, ожидающая известия с Калверстрат. Где сейчас миниатюристка? Боковым зрением Нелла видит желтую занавеску кукольного дома; там идет своим ходом игрушечная жизнь.
Дождь усиливается, январский дождь, холодный и бесконечный. Где-то у канала грызутся собаки, бурым пятном мелькает кот. Комнату внезапно окутывает волна смрада. Нелла поворачивается от окна и видит на лице золовки выражение чистого ужаса. Марин смотрит на кучку окровавленных дымящихся экскрементов у своих ног.
– О Боже, – Марин закрывает лицо руками. Нелла ведет ее к постели. – Мое тело меня не слушается. Я…
– Не стесняйся. Это хороший знак.
– Что со мной творится? Словно на части разрывает. Скоро ничего не останется.
Нелла подтирает в комнате и прячет испачканное полотенце в ведро с крышкой. Марин переворачивается на бок.
– Я представляла все совсем иначе, – бормочет она, уткнувшись лицом в подушки.
– Обычное дело. – Нелла достает чистое влажное полотенце.
Марин сжимает в кулаке мешочек с лавандой, делает глубокий вдох.
– Я устала. Сил никаких нет.
– Все будет хорошо, – обещает Нелла.
Однако она знает, что это просто слова. Выходит в коридор, вдыхает холодный воздух, радуясь возможности отдохнуть от тяжкой атмосферы спальни, от пропитавших ее миазмов страха. Из кухни поднимается Корнелия, благодарно касается руки.
– Это божье благословение, госпожа, – говорит она. – Божье благословение, что вы сюда приехали.
Наступает вечер. Дождь по-прежнему льет. Теперь схватки идут одна за другой. У Марин будто выворачивает внутренности.
– Я просто мешок с кровью, – бормочет она, – гигантская болячка, в которую тычут и тычут.
С нее снимают наружные юбки, и Марин остается в хлопчатой кофте и исподнем.
Сейчас она будто сосуд, наполненный болью; она сама воплощенная боль. Нелла с Корнелией массируют ей лоб, втирают в виски ароматные масла. Марин кажется Нелле огромной неподвижной горой. Ребенок внутри – паломник, бредущий по ее кручам. Он может сойти вниз только сам, мать не в силах ему помочь. С каждым своим движением, с каждым спазмом сотрясающегося в муке тела он обретает все больше власти над роженицей.
Марин кричит. Волосы прилипли ко лбу, обычно гладкое лицо раскраснелось и отекло. Она наклоняется к краю кровати, и ее рвет на ковер.
– Нам нужна помощь, – шепчет Нелла. – Посмотри на нее. Она и не узна́ет.
Корнелия прикусывает губу и рассматривает залитое потом, искаженное лицо Марин.
– Узна́ет, – испуганно шепчет в ответ девушка. – Нельзя. Госпожа Марин хочет, чтобы все осталось между нами. – Она бросает полотенце на рвотные массы и смотрит, как ткань пропитывается влагой. – И кроме того, кого звать-то?
– Кого-нибудь из Реестра Смита. Мы что-то не то делаем, – шипит Нелла. – Разве нормально, что ее так полощет?
– Где он? – бормочет Марин, вытирая рот о подушку. Нелла протирает ей лицо.
– Надо посмотреть под юбкой, – говорит она Корнелии.
Та бледнеет.
– Госпожа меня прибьет. Она не позволяет мне даже смотреть на ее голый зад.
– У нас нет выхода. Такая боль – это разве нормально?
– Посмотрите вы, госпожа, – умоляет Корнелия. – Я не могу.
У Марин трепещут веки, и она издает хриплый гортанный звук; он становится все выше, отчаяннее. Нелла больше не колеблется: опускается на колени и задирает подол юбки Марин. Это почти немыслимо – заглядывать золовке между ног.
Нелла просовывает голову под душный подол юбки и всматривается. Это самое необычное зрелище, какое ей когда-либо попадалось. Самое невероятное. Живая плоть: человеческая и нечеловеческая одновременно. Гигантская пасть, закупоренная головкой младенца.
Нелла видит крошечный хохолок, еле сдерживает тошнотный спазм и вытаскивает голову из-под юбки Марин.
– Есть! – ликующе говорит она.
– Видно? – слабо спрашивает Марин.
– Теперь тебе надо тужиться. Когда появляется головка, надо тужиться.
– Я устала. Ему придется самому пробиваться на свет.
Нелла снова ныряет под подол.
– У него носик еще внутри, Марин. Он задохнется.
– Тужьтесь, госпожа, тужьтесь! – кричит Корнелия.
Марин издает вопль, и Нелла засовывает ей между зубов деревяшку.
– Еще!
Вцепившись в палочку зубами, Марин тужится. Ее рот наполняется слюной, и она сплевывает.
– Выходит… – сипит она. – Я чувствую.
Нелла стаскивает с роженицы юбку, и Корнелия зажмуривается.
Красная расселина среди покрытых кровью волос, кровь. Кровь.
– Он выходит. Тужься, Марин, ну!
Стоя у окна, Корнелия начинает истово молиться.
Она кричит так, словно с нее заживо сдирают кожу, – и неожиданно, по-птичьи внезапно, наружу выходит вся головка целиком. Младенец идет лицом вниз, носом в простыни, на макушке топорщится мокрая масса темных волос.
– Есть головка! Тужься, Марин, тужься!
Крик роженицы ввинчивается в уши. Еще кровь; все вокруг становится горячим и мокрым. Кровать промокла насквозь. Столько крови – это нормально? Марин чуть не вырывает руку Корнелии в усилии вытолкнуть из чрева дитя. Головка слегка поворачивается, и Нелла с изумлением наблюдает, как крошечное существо извивается, стараясь обрести свободу.
Выходит плечико. Марин снова кричит.
– Тужьтесь, госпожа, тужьтесь, – умоляет Корнелия.
Еще усилие, еще. Марин уже не бережет себя, она отдает все без остатка. А потом обмякает, не в силах сделать ни движения, хватает ртом воздух.
– Не могу больше. Сердце…
Корнелия робко кладет руку на грудь Марин.
– Оно бьется, как птичка в клетке. Колотится.
В комнате теперь тихо. Нелла стоит на коленях, Корнелия застыла у подушки, Марин распростерлась подобно звезде, ее ноги согнуты в коленях и широко расставлены. Пламя в очаге почти погасло, огонь доедает последнее бревно. Снаружи шумит дождь. Под дверью скребется и скулит Дана.
Женщины ждут. Из кровавой жижи возникает еще одно плечико, крошечное, словно кукольное. Марин вновь начинает стонать. Нелла ухватывает плечи младенца, и его туловище целиком выпадает ей в руки вместе с последним сгустком крови. В трясущихся ладонях Нелла ощущает мокрую плотную тяжесть. У новорожденного прикрытые, словно у философа, глаза, скрюченные, мокрые, в белом налете синюшные конечности. Труды Марин завершились рождением девочки.
– Ох, Марин, – говорит она и поднимает ребенка на ладонях. – Марин, взгляни!
Корнелия плачет от радости.
– Девочка!
Длинная прочная пуповина тянется от ребенка во внутренности роженицы.
– Принеси нож, – командует Нелла. – Надо ее перерезать.
Корнелия выскакивает из комнаты. Марин, тяжело дыша, совершает попытку опереться на локти. Потом откидывается назад.
– Маленькая моя. – Голос ее прерывается. – Живая?
Нелла смотрит на ребенка, покрытого подсыхающей коркой, в окровавленных отпечатках пальцев тетушки. У малышки темные спутанные волоски, глазки зажмурены; она словно не готова еще увидеть мир.
– Она не плачет, – говорит Марин. – Почему она не плачет?
Нелла окунает ткань в горячую воду, отжимает и начинает осторожно протирать вялые ручки девочки, ее ножки и туловище.
– Ты знаешь, что делать? – спрашивает Марин.
– Да, – отвечает Нелла.
Однако она лукавит.
Прибегает Корнелия с ножом. Ребенок по-прежнему не издает ни звука; в комнате тоже стоит мертвящая тишина. Все ждут и отчаянно молятся, страстно надеясь заметить малейшие признаки жизни.
Нелла передает младенца Корнелии и пытается перерезать пуповину. Покрытая всеми испражнениями организма, та кажется прочнее дуба. Приходится пилить; кровь снова льется на простыни, обрызгивает пол. Проскользнувшая в комнату Дана подкрадывается и заинтересованно нюхает воздух.