Нелла не ждала от Мерманса настолько точного расчета. Она косится на Арнуда Маквреде. Теперь, когда высокое качество сахара подтверждено публично, продать его станет легче. Нечаянный подарок семейству Брандт. Чувствуя вину за такую грешную радость, Нелла старается не пропустить ни слова из показаний.
– Так вы утверждаете, что он хороший торговец? – спрашивает Слабберт.
Мерманс вздыхает.
– Вы клялись говорить правду, – нажимает арбитр. – Итак?
– Находясь под присягой, я бы… я бы усомнился в точности такой формулировки.
– То есть он –
– Я полагаю, что его репутация была маскировкой. Он думал только о себе. Не весь его успех заслужен.
– И однако вы наняли его продать товар?
– Моя жена… – Он мнется.
– Продолжайте. Ваша жена…
Мерманс роняет шляпу на пол и наклоняется подобрать. Йоханнес поднимает голову, не отводя взгляда от старого друга.
– Брандт всегда очень дерзко и настойчиво навязывал свою волю. – Мерманс поворачивается к Йоханнесу. – Но я не осознавал, насколько далеко все зашло. Взятки, которые ты давал, твои долги – не только передо мной, но и перед гильдиями, чиновниками и друзьями.
– У кого я брал в долг? – спрашивает Йоханнес. – Это официальное обвинение? Тогда назови имена. Покажи мне этих людей. Покажи их учетные книги.
– Я здесь для спасения твоей души…
– Я ничего не должен тебе, Франс. И никому другому.
– Но Бог сказал мне, Йоханнес…
– Бог?
– Он сказал мне, что молчать больше нельзя. – Мерманс произносит эти слова с некоторым изумлением, словно наблюдая со стороны за собственным лицедейством, от которого явно получает извращенное удовольствие.
– Молчать? Когда дело доходит до того, чтобы меня очернить, ты очень красноречив, Франс.
– Мой старый друг нуждается в спасении, арбитр Слабберт. Он погряз в пороке. Он живет под пятой дьявола. После того, что я увидел тем вечером, я не могу молчать дальше. Ни один гражданин Амстердама не смог бы!
Мерманс поднимает голову, словно ожидая аплодисментов, – но перед ним лишь Йоханнес. Йоханнес, на лице которого неприкрытое отвращение. Подсудимый мучительно распрямляет спину. Даже с галереи Нелла слышит, как щелкают его суставы.
– Мы все слабы, Франс. Однако некоторые слабее, нежели остальные.
Мерманс опускает голову; шляпа выскальзывает из его рук, и на этот раз он оставляет ее лежать. Толпа замирает. Мерманс смотрит в глаза Йоханнеса, как в зеркало. Что он видит там – бездну? Никто не подходит к «честному гражданину», чтобы утешить, сказать слова ободрения или поздравить.
– Франс, – говорит Йоханнес. – Ты только что заклеймил мужеложца, ненасытного любителя брать все, чего желает его грешная душа; ты только что помог очистить от скверны наши каналы и улицы. Ты должен гордиться. Почему же ты опускаешь глаза, Франс?
С галереи раздаются крики и свист. Слабберт требует тишины и объявляет о готовности вместе с олдерменами вынести приговор.
– Нет! – громко протестует Йоханнес; он отрывает взгляд от Мерманса и переводит его на арбитра. – Это незаконно.
Воцаряется тишина. Зрители привстают со скамей, чтобы разглядеть человека, который взорвал упорядоченный мирок их жизни.
Йоханнес с трудом выпрямляется.
– По закону требуется предоставить слово обвиняемому.
Слабберт прочищает горло и смотрит на Йоханнеса с нескрываемой злобой.
– Вы желаете говорить?
Взмах рукой – словно птица с перебитым крылом. Темный плащ падает на пол. Джек вскрикивает.
– Ты спешил сегодня в ратушу судить меня, Петер Слабберт, – говорит Йоханнес. – И ты, Франс Мерманс. Вы оба прячете свои прегрешения и свою слабость в ящике под кроватью; вы оба надеетесь, что мы забудем о них, ослепленные блеском ваших нарядов.
– Говорите о себе, Йоханнес Брандт, – прерывает Слабберт.
Йоханнес переводит на него взгляд.
– Что, я единственный грешник в этом зале? – спрашивает он и обводит взглядом ряды зрителей на галерее. – Единственный?
Устанавливается пронзительная тишина.
– Я тружусь на благо этого города с молодых лет. Я ходил под парусами в земли, о существовании которых прежде не помышлял даже во сне. Я видел, как люди сражаются и умирают во имя Республики, – на жарких чужих берегах, посреди пучины, – как они рискуют жизнью во имя процветания и славы родины. Как они стремятся к цели, созидают – и не спешат почивать на лаврах. Арбитр Слабберт попрекнул меня африканским слугой, человеком из Дагомеи… Знает ли господин арбитр, где находится Дагомея? Вспоминает ли об этом, хотя бы когда пьет сладкий чай или поглощает за завтраком булочки? Франс Мерманс рассуждал здесь о спасении моей грешной души, – свои собственные грехи ничуть его не беспокоят. Возьмите карту, господа, и взгляните, как широк мир.
Мы взяли в дом девочку-сироту. Я оплачивал обучение подмастерьев, без устали боролся с заливающим землю морем. Я всякого навидался – но никогда не отнимал последнее у бедняков, никогда не продавал душу за взятки. Я старался сделать счастливой жену, и все то время, пока мы были вместе, она дарила счастье мне. А «праведники»… они не видят ничего за пределами стен, в которых сами себя заперли… где хотят запереть и остальных. Они владеют лишь кирпичами и балками; величайшая божья радость не знакома им ни на йоту. Мне искренне жаль таких людей. Жаль. Им не под силу сберечь и приумножить славу отцов.
Двигаясь как старик, Йоханнес подходит к Мермансу. Поднимает руку, и Мерманс отшатывается, ожидая удара. Йоханнес касается его вздрагивающего плеча.
– Франс, я все тебе прощаю.
Мерманс будто сгибается под грузом этого прикосновения.
– А ты, Джек Филипс…
Джек поднимает на Йоханнеса взгляд.
– Я?
– Ты камень, брошенный в воду. Но круги, которые ты породил, не позволят жить спокойно в первую очередь тебе самому.
– Вывести его! – вопит Слабберт.
Олдермены в замешательстве смотрят на узника, прикосновением руки вызывающего у присутствующих смятение. В зале бормочут и шепчутся; Пелликорн от возбуждения пошел пятнами. На зал заседаний словно упала тень неминуемой смерти. Собравшиеся на галерее зрители смотрят завороженно; они готовы слушать обвиняемого еще и еще. Прежде никто из богачей не демонстрировал свою власть над ними с такой легкостью; никто не осмеливался указывать на вставные зубы отцов города; никто их не высмеивал.
Йоханнеса уводят. Олдермены собираются вокруг Слабберта полукругом; поодоль сидит еще не отошедший от выступления бледный Мерманс. Нелла застыла в напряжении – как и все остальные. Ей так страшно, что она боится обмочиться.
Идет время. Десять минут, двадцать, тридцать. Нелла утешает себя, что всегда есть вероятность помилования. Однако Слабберт все шепчет что-то на ухо остальным, все шепчет.
В конце концов группа распадается, и судьи занимают свои места. Слабберт приказывает снова ввести Йоханнеса Брандта. Узник медленно ковыляет на покалеченных ногах, останавливается напротив арбитра и смотрит ему прямо в глаза. Нелла встает, вскидывает руку. Я здесь, шепчет она, – однако Йоханнес ведет со Слаббертом поединок взглядов.
А потом звучит приговор.
– Вас застигли на месте преступления, – говорит арбитр. – Мужеложество – смертный грех, попирающий устои нашего общества. Вы были так уверены, что богатство и влияние прикроют вас, что забыли о Боге.
Слабберт обличительно повышает голос. Руки Йоханнеса сцеплены за спиной. Что-то начинает вздыматься в душе Неллы; она из последних сил удерживает эту волну внутри себя.
– Смерть приходит к каждому из нас. Это единственное, что мы точно знаем.
– Во вменяемом вам гнусном преступлении, показания о котором мы выслушали сегодня, в девятый день января месяца года от Рождества Христова тысяча шестьсот восемьдесят седьмого, я, Петер Слабберт, арбитр Амстердама, и уважаемые олдермены, члены городского совета старейшин, признаем вас, Йоханнес Брандт, виновным. Мы признаем вас виновным в нападении на Джека Филипса с целью надругательства, в мужеложестве и в последующем подкупе и объявляем наказание: повесить на шею камень и утопить в море, на закате в предстоящее воскресенье. Да будет новое крещение Йоханнеса Брандта предостережением нам всем. И да будет Господь милосерден к его грешной душе!
Сознание расщепляется надвое. Нелла сейчас рядом с осевшим на пол Йоханнесом – и здесь, среди возбужденной, вопящей толпы. Она пробивается к выходу, зная только, что должна успеть, пока не потеряла сознание. Стража подхватывает Йоханнеса и тащит из зала так, что его ноги не касаются земли.
– Йоханнес, – кричит она, – я последую за тобой!
–
Женский голос доносится с верхней ступени ведущей на галерею лестницы. Нелла ясно его слышит. Она поворачивается и видит: знакомый силуэт, вспышка белых волос.
Дочь и дочь
Дочь и дочь
В крови бушует пожар – Нелла и не думала, что может испытывать такие чувства. Она выскакивает из ратуши. Бежит быстрее, чем бегала когда-либо в жизни; быстрее, чем в детстве, когда носилась с Карелом и Арабеллой по лесам и полям. Ей вслед оборачиваются люди: куда мчится эта безумная молодая женщина? Почему ее рот распахнут в крике; от какого ветра залиты слезами ее глаза?