Она похлопала меня по руке, и я опустила взгляд. Ее руки теперь выглядели хрупкими, сквозь кожу просвечивали голубые жилки. Но я знала, что они все еще сильные, талантливые, бодрые. Моя мать была блестящим хирургом. Эти руки спасли бесчисленное множество жизней, и свыкнуться с мыслью, что она собирается на пенсию, у меня получалось так же плохо, как если бы она сообщила, что ее похитили инопланетяне.
— На пенсию, значит? А папа тоже уходит?
— Он решил урезать часы работы, чтобы мы могли больше путешествовать. На медовый месяц едем в Италию. Мы хотели поехать туда в наш первый медовый месяц, но нам обоим нужно было выплачивать ссуду за обучение. С деньгами тогда было туго, — и она засмеялась, будто теперь вспоминала тяжелые времена не без удовольствия.
Она поправила подушку за спиной.
— Послушай, дорогая. Мне нужно рассказать тебе кое-что еще. Я не собиралась, но твой отец считает, что я должна. Я должна признаться.
Признаться? Признания в нашей семье были такой же редкостью, как и извинения. Меня бросило в жар от тревожного ожидания.
— Ладно, — протянула я. — Признаться в чем?
Она пожала плечами и слегка кивнула, как будто это признание не имеет никакого значения.
— Прошлым летом у меня случился небольшой сердечный приступ. Тогда-то я и начала снова общаться с твоим отцом. А не на винной дегустации в Ла-Хойе, там мы уже закрутили всерьез.
Во рту у меня пересохло. Слизистая словно превратилась в кусок марли, и я никак не могла сглотнуть от накатившей тревоги.
— Небольшой сердечный приступ? Мам, не надо разговаривать со мной экивоками, как с пациенткой. О чем конкретно идет речь? И прошлым летом? Почему я узнаю об этом только сейчас? — мой голос сорвался на визг.
У меня самой сейчас случится небольшой сердечный приступ, судя по тому, как колотится сердце.
— Ничего серьезного, — и она снова похлопала меня по руке, но теперь снисходительно, как будто я все равно не пойму, даже если она скажет. Или предпочла сделать вид, что у нее одной есть медицинское образование.
— Аритмия, — сказала она. — В конечном счете оказалось, что ничего серьезного. Просто гормональный сбой. Проклятая менопауза. Но я упала в обморок в операционной. Ты не представляешь, насколько это унизительно — лишиться чувств, словно какая-то практикантка!
Она фыркнула и помотала головой. Проявлений слабости, будь то умственной или физической, в нашей семье не терпели.
— Упала в обморок? — Возможно, это все сила внушения, но я и сама внезапно почувствовала головокружение. Я прижала пальцы к вискам, как будто это могло его остановить.
— Вот знала, что не стоило тебе рассказывать!
— Нет, стоило! Ты должна была рассказать мне сразу, как только это случилось! А если бы это оказалось что-то серьезное?
Забота о ее благополучии быстро сменилась раздражением. Нельзя скрывать от меня такое!
Она отмахнулась от моего комментария небрежным движением руки:
— Ну, тогда бы я рассказала раньше, но ведь ничего серьезного не произошло. Ты же знаешь, как иногда бывает: ложная тревога. И еще, Ивлин, в каком-то смысле это лучшее, что могло со мной случиться. Болезнь заставила меня переоценить свои приоритеты. У меня прекрасный кардиолог, и раз уж я сегодня так откровенна, то и психотерапевт тоже. Я сбросила груз гнева и обид, который копила годами, и чувствую себя превосходно, как никогда. Ты, наверное, считаешь, что в свои годы я могла бы уже во всем разобраться, но, если честно, в душе у меня царил полный хаос. И конечно, я во всем винила твоего отца, но во многом это была и моя вина.
Она перевернула руки, сложенные на коленях, ладонями вверх, как бы говоря:
— Твоя вина?
— Ну, я сильно злилась на него из-за измены. — Голос ее звучал утомленно, таким же тоном она могла бы сказать:
— Разумеется, ты злилась, мам! Он же тебе изменял!
Я почувствовала, как всплывают на поверхность мои собственные подавленные обиды. Он и отцом был паршивым, не только мужем.
Мама встала и, покачивая пышным подолом платья, подошла к зеркалу. Она встала к нему почти вплотную, рассматривая свое отражение так, будто видела его первый раз в жизни. И сказала совершенно ровным тоном:
— Да, он мне изменял, и в этом была его слабость. Но и я не без греха. Мне недостаточно было того, что я — такой же хороший хирург, как он. Я хотела быть лучше. Но мужское самолюбие — хрупкая вещь, Иви. Он тянулся к этим беспомощным женщинам, потому что ему нужно было о ком-то заботиться, а я ему никогда этого не позволяла. Нужно было время от времени позволять ему убить дракона, а не превращаться в дракона самой.
Комната зашаталась. Возможно, мою мать и в самом деле похитили инопланетяне, и сейчас от нее осталась только пустая телесная оболочка, которой управляет внеземной разум, потому что я в жизни не слышала, чтобы она философствовала или предавалась рефлексии. Я ни разу не видела, чтобы она взяла на себя ответственность за собственное поведение. Что ей прописал психотерапевт?
— Мам, ты сейчас пошатнула основы моего мира, — на выдохе прошептала я.
Она улыбнулась себе в зеркале и обернулась:
— Вообще-то, дорогая, я считала, что сообщаю тебе хорошие новости. Я совершенно здорова и забочусь о себе лучше, чем когда-либо. Так же как и твой отец. Мы оба убеждены, что на этот раз с нашим браком все будет в порядке.
— Ладно, — осторожно произнесла я, как будто слово могло сдетонировать и вызвать взрыв.
Я бы многое еще могла добавить и о многом спросить. Но мое сознание напоминало набитый до отказа чемодан, который я силой пыталась закрыть. Даже если в путешествии понадобится что-то еще, оно все равно уже не влезет. Сердечная аритмия, прощеные измены, извинения, признания. Интересно, в семьях, где ведут себя по-взрослому, все так и происходит? Может, это и есть здоровый подход к жизни, но не могу сказать, что я от него в восторге. В отрицании есть свои преимущества.
Вместо этого я сказала:
— Мне нравится это платье.
Она покружилась, как королева выпускного бала.
— Правда нравится? Мне тоже. Возможно, это — то самое.
Она подплыла к диванчику и снова села.
— Я так счастлива, милая. Пожалуйста, порадуйся за меня.
— Я радуюсь. Честно, радуюсь.
И вдруг я поняла, что и вправду рада. В конце концов, не мне судить, получится у мамы с папой что-нибудь или нет. Бог свидетель, они оба достаточно упрямы, чтобы на этот раз все сделать правильно, если захотят.
— Как думаешь, продавец вообще собирается возвращаться? — Мама оглянулась посмотреть, нет ли поблизости консультанта.
— Мы здесь так долго, что, наверное, все пошли обедать. — В животе в подтверждение моих слов заурчало. — Умираю с голоду.
— Ладно. Закончим здесь, и я свожу тебя в хороший ресторан. А пока мы ждем, расскажи, как у тебя дела. Ты говорила, у тебя есть на примете кто-то, с кем ты могла бы пойти на свадьбу? — Она развалилась на диванчике. — Он особенный?
Особенный? Хм-м. У этого слова несколько значений, и Тайлер Конелли подходит под любое из них.
— Скажем так, в последнее время я познакомилась с несколькими интересными мужчинами. Я над этим работаю.
Глаза у нее блеснули:
— И?..
Я могла бы рассказать про свои опыты с «Одиночками Белл-Харбора», но пока что все результаты были катастрофическими. Или о Тайлере, но когда мама говорит о ком-то особенном, она имеет в виду мужчину, который созрел для женитьбы и, как правило, носит или хирургический халат, или очень дорогой костюм с галстуком. Моя мать — не сноб в привычном смысле слова, но ожидания у нее весьма специфические.
— И тебе придется поверить мне на слово.
Глава 15
Глава 15
Никогда не покупать домой продуктов — ужасная привычка, но я вспоминаю об этом, только когда голодна, а тогда уже слишком поздно идти в магазин. Поэтому я пришла в восторг, когда в воскресенье вечером открыла холодильник и обнаружила там контейнер из ресторана Джаспера. Мое ризотто! Аллилуйя! Я совершенно о нем забыла.
Я взяла контейнер с полки и сняла крышку. На внутренней стороне крышки была записка. Смешная и игривая записочка от Тайлера. Мои нервы встрепенулись от радости.
«Не забудьте подумать об этом». И ниже он нацарапал свой номер телефона.
О, я думала об этом.
Много.
Всю долгую дорогу из Белл-Харбора в Энн-Арбор я только об этом и думала. А когда ехала обратно из Энн-Арбора в Белл-Харбор, обдумала все еще раз. Сидя с матерью, глядя, как вся она светится любовью, я думала о нем, о том, что рядом с ним я чувствую себя юной, восторженной, полной девчачьих надежд. И если моя мать испытывает те же чувства, тогда, наверное, я понимаю, почему она хочет дать моему идиоту-отцу еще один шанс.
Но потом я вспомнила, что сказали Габи и Хилари.
Ладно, историю с выпускным я могу проигнорировать. Парни-старшеклассники не отличаются чувствительностью. Впрочем, большинство взрослых мужчин тоже. Умом я понимала, что заводить с ним отношения, краткие или долгие, бесполезно. Он увлекся мной, потому что увидел в этом вызов. Если бы я сразу дала ему то, что он хочет, он бы взял это, а потом все равно ушел.