Я жестко хватаю Ноа за руку, ожидая, что он будет сопротивляться, но он словно тает.
– Да не плачь. Я прыгать не собирался.
Я плачу?
– Не верю, – говорю я, глядя в распустившееся цветком лицо старого Ноа. У меня грудь настолько переполняется любовью, что готова лопнуть.
– Ты права, – смеется он, потом икает. – Я прыгну. Прости, Джуд.
Невообразимо ловким движением, которое кажется вообще невозможным с учетом того, насколько он пьян, Ноа вырывается, отшвыривая меня назад, всё – как в мучительной замедленной съемке.
– Не-е-ет! – Я пытаюсь поймать его, когда он делает рывок к краю, снова вскидывая руки.
И это последнее, что я вижу, после чего ударяюсь головой о землю, а все собравшиеся ахают.
На краю теперь пусто. Но никто не бежит вниз, на пляж. Никто даже не идет к обрыву посмотреть, выжил ли Ноа. Происходит массовый исход в сторону дороги.
Когда же прекратятся мои глюки.
У меня, наверное, сотрясение мозга случилось, потому что, сколько я ни моргаю и ни трясу головой, видение никуда не девается.
На моего брата напрыгнул и лежит теперь меньше чем в метре от меня Оскар.
Оскар, появившийся совершенно ниоткуда и остановивший Ноа до того, как он добрался до края.
– О, это ты… – изумленно говорит брат, когда Оскар с него слезает и перекатывается на спину. Оскар дышит так тяжело, будто только что взобрался на Эверест, к тому же он в своих мотоциклистских ботинках, замечаю я. Он лежит, раскинув руки, голова вся мокрая от пота. Благодаря свету луны и костра галлюцинация очень четкая. Ноа уже сел и смотрит на него.
– Пикассо? – говорит Оскар, все еще не отдышавшись. Ноа так уже тысячу лет не называли. – Повзрослел, как вижу, волосы состриг…
И они здороваются кулаками. Да, Ноа и Оскар. От этих двоих я такого бы меньше всего ожидала. Наверняка глюк. Оскар садится, кладет руку Ноа на плечо.
– Ну и какого хрена, дружище? – Это упрек? – И почему пьяный? По моим стопам пошел? Пикассо, это же не ты.
Откуда Оскару знать, какой Ноа на самом деле, чтобы утверждать, что сейчас он – не он?
– Не я, – мычит Ноа. – Я больше не я.