Они снова ложатся на спины и продолжают болтать, перекидываться словами, на английском и на суахили, глядя в сияющее ночное небо.

Я не могу сдержать улыбку. Чувство такое же, как когда мы с Оскаром лежали на полу в комнате-тюрьме. Я вспоминаю записку на клейком листочке: «Она сказала, что ты сразу станешь как родная». Почему и мне с ним так? И что там насчет извинений? Что это было? Прозвучало честно, искренне. Вовсе не наигранно.

Почувствовав запах травки, я поворачиваюсь. Зефир с тем пьяным пацанчиком по имени Джеред закурили и расходятся в разные стороны, наверное, собрались обратно на Пятно. Помог, называется. Если бы Оскар не свалился с неба, Ноа бы погиб. В подтверждение о берег с грохотом бомбы разбивается волна. Это какое-то чудо, думаю я, наверняка. Может, бабушка и права: Чтобы в жизни были чудеса, надо уметь их замечать. Может, я смотрела на мир, жила в нем очень трусливо и жадно, так что почти ничего и не видела.

– Ты хоть понимаешь, что Оскар тебя спас? – спрашиваю я у брата. – Ты осознаешь, насколько этот утес высокий?

– Оскар, – повторяет Ноа и, шатаясь, садится, а потом тыкает в меня пальцем, – меня не спас. И не важно, насколько тут высоко, это мама меня спасает. У меня как будто парашют есть. Я почти летать могу. – Он медленно рассекает воздух рукой. – Я падаю так дико медленно… Каждый раз.

У меня отвисает челюсть. Да, правда. Я сама видела.

Значит, он поэтому прыгает? Чтобы мама вмешалась? Я ведь всегда именно об этом думаю, когда на меня смотрят как на бедную девочку, оставшуюся без матери. Как будто меня выбросили из самолета без парашюта. Потому что парашют – это мама. Я вспоминаю его последний прыжок с Дьявола. Мне же казалось, что Ноа висел в воздухе целую вечность. Он бы даже успел ногти постричь.

Оскар садится.

– Полный бред, – встревоженно говорит он Ноа. – Ты больной? Прыгнешь с этого обрыва в таком состоянии и погибнешь. Мне насрать, кто за тебя там на той стороне. – Он проводит рукой по волосам. – Знаешь, Пикассо, я уверен, что твоя мама предпочла бы, чтобы ты просто жил, не рискуя. – Я удивлена, что это говорит именно Оскар, возможно, сам сегодня услышал эти слова от Гильермо.

Ноа смотрит в землю и тихо произносит:

– Но это единственное время, когда она меня прощает.

Прощает его?

– За что? – спрашиваю я.

Он весь мрачнеет.

– Все это одна большая ложь, – отвечает Ноа.

– Что? – Он про свою дружбу с девочками? Или про то, что не занимается творчеством? Или про то, что искупался в тормозной жидкости? Или о чем-то другом? О таком, что могло заставить его ночью напиться и прыгнуть с обрыва, когда он после моих сообщений решил, что я об этом узнала?