Я смотрю вверх на сверкающую серебряную монетку-луну, которая медленно катится по небу, и думаю, что я, кажется, вижу чудеса.

Оскар достает что-то из кармана. Достаточно светло, и я вижу, что он повесил мамину ракушку на красную ленточку, очень похожую на ту, которой я перевязывала письмо Гильермо к Дражайшей. И вот он весь оказывается рядом со мной – Оскар завязывает ленточку у меня на шее.

– Но ты же без нее умрешь через несколько минут, – шепчу я.

– Я хочу, чтобы она была у тебя.

Я настолько тронута, что не могу больше произнести ни слова.

Мы идем дальше. Когда наши руки случайно касаются в следующий раз, я хватаю его и не отпускаю.

Я сижу за столом, доделываю эскизы маминой скульптуры, изо всех сил стараясь добиться сходства. Завтра покажу их Гильермо. Ноа отсыпается. Оскар давно ушел. Я уверена, что магическая ракушка – самое дорогое, что у него есть, как он сказал! – которая теперь висит у меня на шее, излучает радость. Я даже думала о том, чтобы позвонить Рыбе, потому что жутко хотелось кому-нибудь об этом рассказать – кому-то из живых, для разнообразия – о ракушке, о фотографиях, о записках, обо всем, что происходит, но потом я вспомнила, что сейчас зимние каникулы, общаги закрыты (я одна из немногих, кто не живет в кампусе) и что сейчас к тому же полночь, а мы с ней даже не подруги. Но, может, станем, думаю я. Наверное, мне до жути нужен живой друг. Извини, бабуль. Надо же с кем-то обсудить, как мы только что стояли с Оскаром у порога всего в нескольких сантиметрах друг от друга, дышали, у нас бились сердца, и я была уверена на все сто, что он меня поцелует, но он этого не сделал, не знаю почему. И даже не зашел, хотя это, скорее, хорошо, потому что так он, наверное, догадался бы, что я еще в школе учусь. Оскар удивился, что я дома живу. Сказал: «Ой, а я думал, что в кампусе. Ты осталась дома, чтобы заботиться о младшем брате, когда умерла мама?»

Я сменила тему. Но я понимаю, что надо рассказать, и я это сделаю. Как и о том, что подслушала часть его утреннего разговора с Гильермо. Вскоре я стану девочкой без секретов.

Решив, что наброски достаточно хороши, я закрываю альбом и сажусь за стол со швейной машинкой. Уснуть я точно не смогу после всего, что случилось сегодня, и днем, и ночью, и с Оскаром, и с Ноа, и с Зефиром, и с призраками, да и в любом случае я хочу начать шить халат для Гильермо из обрезков развевающихся платьев. Я достаю из рюкзака его старый халат, который я утащила, чтобы снять мерки. Я раскладываю его на столе и вдруг замечаю, что в переднем кармане что-то есть. Я достаю пару блокнотов. Беру один, листаю. Там только записи и списки на испанском языке, ну и наброски, как обычно. На английском ни слова, для Дражайшей ничего нет. Я принимаюсь за второй, там почти то же самое, но вдруг нахожу английский текст, и он точно адресован ей, это три черновика с небольшими вариациями, видимо, ему очень хотелось сказать, как можно точнее. Может, он собирался отправить электронное письмо? Или открытку? Или, может, в черной бархатной коробочке с кольцом.