Но верзила, сидевший в углу, оказался совершенно ему незнаком. Коссуций, выходит, действительно существовал, и никто из людей, обвиняемых в. других преступлениях, не брал себе чужое имя.

— А вот и его сообщники. Встать, сволочи! — приказал страж, щёлкнув хлыстом, и как только оба повиновались приказу, Аврелий узнал в них Зосимия и Нерия.

— Это ты был с истопником Лупием в тот вечер, когда его убили? — спросил Муммий дрожавшего верзилу, пока Аврелий разглядывал его из-за колонны.

— Лупием? Да я в жизни его не видел! — возмутился Коссуций.

— Бесполезно, патрон. Эти преступники покрывают друг друга, прекрасно зная, что в Субуре кто заговорит, рискует оказаться в Тибре, — заметил страж.

— Муммий, отведи этих двоих наверх и запри по отдельности. А я пока займусь вот этим, — сказал Аврелий, указывая на Зосимия, которого стражники сразу же поволокли за волосы в другую камеру.

Прежде чем войти туда, сенатор проследил, чтобы остальных увели наверх. Он посветил факелом в угол, где молодой истопник ползал по полу у стены, словно ища какую-нибудь щель, куда можно было бы спрятаться.

Свет факела слепил ему глаза, и он ввдел только силуэт вошедшего человека.

— Так что же тебе, Зосимий, известно об убийстве твоего старого хозяина?

Арестованный, который назвался Гаем, вздрогнул, удивившись, что стражу известно его настоящее имя.

— Ничего, благородный господин, совершенно ничего. Я всего лишь простой слуга!

— Да, слуга. А Коссуций и Нерий — вольноотпущенники, и по закону к ним нельзя применять пытки. Выходит, поскольку ты у нас единственный раб, нам не остаётся ничего другого, как применить их к тебе. Придумать обвинение, как ты понимаешь, нетрудно. У тебя нашли тысячу сестерциев, и они, конечно, украдены, — произнёс Аврелий, выходя на свет факела.

Зосимий обомлел: магистрат как две капли воды походил на того человека, которого он недавно избил до крови. Аврелий холодно посмотрел на него, и раб понял, что у него нет спасения.

— Нет, нет, не нужно меня пытать, я всё расскажу! Это Коссуций убил его! — сказал он, надеясь на снисхождение судей к нему как к свидетелю, готовому сотрудничать. — Я видел, как он вышел на улицу, и руки у него были в крови.

«Можно ли доверять такому поспешному признанию? Зосимий заявит всё что угодно, лишь бы избежать пытки», — подумал патриций, приподнимая дрожащего раба за тунику.

— Я тут ни при чём, магистрат, много друзей могут подтвердить это.

— Такие же, как ты, мошенники, готовые лгать за несколько ассов!

— Убийца — Коссуций, говорю тебе! — настаивал Зосимий. — Мы с приятелями весь вечер играли в кости на тротуаре напротив дома истопника и уверены, что никто больше не выходил оттуда!

— А эти окровавленные руки ты действительно видел собственными глазами? И вспомни, что делают с рабом, уличённым в лжесвидетельстве!

— По правде говоря, было очень темно, — признался наконец заключённый. — Скажи мне, в чём я должен признаться, что тебе нужно, и я сразу же поклянусь в этом перед всеми.

Аврелий смотрел на мерзкого негодяя и вдруг нестерпимо захотел врезать тому по физиономии. Уступить столь низкому искушению не отвечало бы эпикурейской морали, но уж точно доставило бы ему огромное удовольствие… Поэтому он лишь занёс крепко сжатый кулак.

Зосимий в испуге заорал и, ожидая неминуемого удара, прикрыл лицо.

Нет смысла пачкать руки, решил патриций. Зосимию и так немало достанется от стражей и ещё больше от Сарпедония, если ему возвратят этого раба.

Затем он поднялся на этаж выше, где Коссуций, находившийся под охраной Муммия, продолжал настаивать на своей невиновности, несмотря на учинённый ему допрос с пристрастием. Однако оказалось, что у этого светловолосого типа было алиби по крайней мере в случае двух убийств: это подтвердили сами охранники, которые как раз в то время упекли его за решётку за азартные игры.

Аврелий оставил разбираться с ним строгого стража порядка и направился в камеру, куда для допроса заперли Нерия.

Увидев его, вольноотпущенник отчаянно взмолился.

— Послушай меня, благородный сенатор! — воскликнул он, бросаясь на колени. — Клянусь тебе, я понятия не имею, что натворил Коссуций. Из моего дома пропала тысяча сестерциев, я подумал, что их украл Зосимий, поэтому и пошёл за ним в таверну «Жёлтый слон». Стражи отняли у него деньги, но не хотят вернуть их мне, не веря, что у такого бедняка, как я, могла быть такая сумма.

— Я верю тебе, — успокоил его патриций. Нерий вздрогнул, услышав его голос, и медленно поднял взгляд на человека, который возвышался над ним, грозный в своём могуществе.

— Так ты же Публий, верно? — с испугом проговорил он, узнавая его.

— Я — Публий Аврелий Стаций, магистрат, ведущий расследование убийства Лупия, — таким ледяным тоном произнёс патриций, что Нерий даже усомнился, не обознался ли он. — Твой напарник утверждает, будто видел, как Коссуций вышел вечером от истопника с окровавленными руками. Подтверждаешь ли это?

Вольноотпущенник заколебался. У Зосимы было алиби, а он, напротив, в тот вечер оставался один, потому что Кармиана пошла помочь Афродизии, которая должна была родить.

Если он сейчас скажет правду, то окажется единственным подозреваемым в убийстве, а стоит только подтвердить слова истопника, и он спасён.

— Да, — проговорил он, подавляя нерешительность. Ему невыносима была мысль, что он осуждает человека своей ложью, но Кармиана и ребёнок нуждались в нём. Что с ними будет, если он не вернётся домой?

— Поклянись маленьким Публием! — решительно потребовал Аврелий.

— Откуда ты знаешь… — заговорил Нерий, но тут же умолк в потрясении. — Боги небесные, да это же ты вернул мне его, иначе и быть не может! — вскричал он в сильнейшем волнении.

В тот момент ему неважно было, кто перед ним — жалкий раб или всемогущий сенатор: человек, спасший ему сына, имел право знать правду.

— Я солгал, — решительно заявил он. — Когда Коссуций вышел из комнаты Лупия, истопник был ещё жив. Я слышал, как он проклинал коварных богов, обвиняя их в своём проигрыше в кости.

Аврелий мрачно кивнул. Оставалось теперь последнее, самое тяжёлое объяснение.

— Иди, ты мне больше не нужен, — сказал он, с каким-то странным смущением избегая взгляда вольноотпущенника: патриций чувствовал себя неловко перед ним за то, что ел его хлеб, воспользовался его доверием, притворяясь, что тоже живёт в нищете, когда на самом деле его ожидали прекрасный дом, толпы слуг, ларцы, набитые ауреусами.

— Ты спас моего сына, избил Сарпедония, купил Афродизию. Конечно, ты можешь отрицать всё это, но я-то знаю, что это был ты! Да благословят тебя боги и сохранят под своим небесным покровительством тебя и ребёнка, который носит твоё имя! — воскликнул Нерий, обнимая его колени.

Тут и Аврелий не смог сдержать волнения. Наклонившись к лежащему перед ним вольноотпущеннику, он поднял его и обнял. И оба, рассмеявшись, похлопали друг друга по плечам.

— Ты хорошо отделал эту скотину! — похвалил Нерий. — Теперь несколько месяцев будет приходить в себя.

— А Публий — чудесный ребёнок! — воскликнул патриций, испытав счастье, какое бывает при встрече с настоящим другом. — Приводи его иногда в мой домус на Виминальском холме, мои рабыни будут счастливы побаловать его.

Мой домус, мои рабыни… Нерий, уже собиравшийся в очередной раз благодарно похлопать Аврелия по плечу, вдруг напрягся: это один из великих людей Рима, а он говорит с ним как с равным.

— Приду, если позволишь, благородный господин, — ответил он сдержанно, и Аврелий с горечью понял, что с этого момента Нерий будет для него только преданным, может быть, даже любимым клиентом… Но другом — уже никогда.

Закончив разговор с Нерием, патриций вернулся к Муммию и Цезилиану, которые ожидали его вместе с хозяйкой таверны.

— Освободите вольноотпущенника и верните ему деньги, которые нашли у Зосимия, — велел он. — Что касается преступления, никто из этих троих в нём не виновен. Дело Лупия нужно закрыть как преступление, совершённое неизвестным.

— Минутку! — энергично вмешалась хозяйка таверны. — Ты же не собираешься так просто отпустить этого мошенника Коссуция!

— Он будет обвинён в азартной игре, а Зосимию придётся ответить за воровство, — решил сенатор.

— А мои деньги? — возмутилась женщина.

— Конфискованы. И благодари богов Олимпа за то, что в Риме закон наказывает только игроков, а не держателей подпольных игорных домов, что было бы справедливо! — строго ответил Муммий.

— Вот те раз! Пусть этот негодяй только попробует снова появиться в моей таверне, я выставлю его вон пинками! Слово Норбании!

— Как ты сказала? — не веря своим ушам, воскликнул патриций. — Не дочь ли ты того Норбания, что убежала с каким-то фригийским купцом?

— Чёрта с два — с фригийским купцом! Туроний просто облапошил меня: я думала, что убегаю в Битинию[88] с каким-то восточным богачом, а путешествие окончилось в двух шагах от дома, где я оказалась со старым пьянчужкой-мужем. А во всём виноват этот обманщик Глаук. Туроний платил ему, чтобы тот вешал мне на уши сказки про его немыслимые богатства, и я попалась на эту удочку, как самая последняя дура! «У него даже слон есть», — хвастался Глаук, а на самом деле это оказалось всего лишь названием вонючей таверны!

— A позднее ты ещё встречала Глаука?