— О боги, какая огромная толпа! К счастью, ещё во времена Юлия Цезаря у властей хватило ума запретить гужевому транспорту проезд по городу в дневное время, иначе в Риме вообще невозможно было бы передвигаться, — посетовал Аврелий.

— Только и остаётся, что отправиться пешком, — предложил вольноотпущенник.

Сенатор согласился, хотя и без восторга. Второпях он накинул на себя первый же попавшийся плащ, короткий, без рукавов и не позаботился сменить мягкую домашнюю обувь на уличную.

И потому, как только вышел из паланкина, сразу же ступил в поток грязной воды, стекавшей по тротуару в люк. Когда они добрались до форума Олиториум, ноги у него были совершенно мокрыми и забрызганными грязью, а колени посинели от холода и еле сгибались, словно каменные.

Кастор же, привыкший передвигаться пешком, был гораздо лучше экипирован и уверенно шагал в своих кожаных сапогах, с коварным ехидством наблюдая за страданиями Аврелия.

«Уважающий хозяина слуга, конечно, предложил бы ему обменяться обувью», — подумал Аврелий, проклиная своё самолюбие, которое не позволяло приказать вольноотпущеннику немедленно отдать ему свои сапоги.

Они бегом преодолели мост Эмилия и вышли на викус Тиберина. Отсюда до казармы стражей порядка было уже недалеко.

Скаполу арестовали, очевидно, вскоре после того, как он вышел из дома Фульвии Ариониллы, находящегося в этом отдалённом квартале, где по ночам находили прибежище бродяги и преступники.

«Задержан за тяжкий вред, нанесённый общественному имуществу» так гласило обвинение. Садовник не получил разрешения связаться с защитником и только случайно, через какого-то нищего, которого отпустили тем утром, сумел передать в домус Публия Аврелия просьбу о помощи.

— Вот она, патрон! — воскликнул Кастор, указывая на казарму седьмой когорты стражи. Это подразделение охраны общественного порядка должно было следить не только за нарушителями ночного спокойствия, но и за пожарами, наносившими городу больше ущерба, чем варвары на границе страны.

Аврелий вошёл в казарму с уверенным и высокомерным видом патриция, не привыкшего, чтобы его где-то заставляли ждать.

— В очередь! — приказал охранник, преграждая ему путь, и только тогда сенатор заметил десятки ожидающих людей вокруг.

— Я — высокопоставленный магистрат! — громогласно объявил патриций.

— А я — Клавдий Цезарь собственной персоной! — передразнил его часовой, с презрением посмотрев на его испачканную обувь.

— Господин, который меня сопровождает, действительно Публий Аврелий Стаций, римский сенатор, — попытался вмешаться Кастор.

— Да, да, становись в очередь, сенатор грязных сапог, и не переживай, что опоздаешь в курию, — отмахнулся от него страж.

— Позволь, патрон? — сказал секретарь, доставая хозяйскую сумку из-под туники.

Пока пара монет перемещалась из рук в руки, Аврелий перешёл в начало очереди.

Вскоре они с Кастором оказались перед командиром когорты Цезилианом, человеком гораздо более осмотрительным, который не стал бы спешить выталкивать прочь докучливых посетителей, не удостоверившись прежде в их личности.

В Риме и в самом деле встречалось немало правительственных шпионов, имевших обыкновение смешиваться с простым народом с целью подловить на какой-нибудь ошибке простого служащего вроде него, не говоря уже о новой моде власть имущих переодеваться нищими.

Рассказывали ведь, что даже императрица Валерия Мессалина покидала иногда Палатинский дворец и навещала самые убогие трущобы.

Рубиновый перстень с печатью Аврелиев на указательном пальце в полной мере убедил его.

— Мерзавец! Так обойтись с благородным сенатором, другом нашего императора! — отругал Цезилиан стража, который заставил ждать могущественного магистрата и даже насмехался над ним.

Бедняга, поздно обнаруживший свой промах, чуть не дрожал от страха.

«Честному служаке, — думал он, — который каждый день рискует жизнью, гася пламя, укрощая пожары, ловя жестоких преступников, стоит только наступить на ногу какой-нибудь важной шишке, как уже на следующий день он может оказаться в глуши где-нибудь на Сардинии».

— Он всего лишь выполнял свой долг, — вступился за него Аврелий.

— В таком случае на этот раз обойдёмся без взыскания, — смягчился командир, желая во всём угодить важному гостю. — При веди-ка сюда этого Скаполу, да побыстрее! — приказал он стражу, который, облегчённо вздохнув, поспешил выполнить распоряжение.

— В чём конкретно его обвиняют? — спросил патриций.

— Нанесение ущерба общественной собственности и оскорбление одного из членов подразделения: твой раб был найден совершенно пьяным, когда обрезал острым секатором кусты в парке, который окружает здание августовской навмахии[82]. Задержанный стражем Муммием, он непочтительными словами отозвался о жене, матери и сестре названного охранника порядка, присовокупив также обидные суждения о сексуальных предпочтениях самого стража, — объяснил Цезилиан.

— Нельзя ли уладить вопрос с помощью штрафа?

— Что касается ущерба, то конечно. Остальное зависит от обиженного стража, если он не будет настаивать на судебном процессе…

Аврелий кивнул, несколько, правда, напрягшись.

С тех пор, как установилась императорская власть, лишённые возможности вести бурные политические дискуссии римляне, обожающие споры, отводили душу на полях юриспруденции и обращались в суд по малейшему поводу: кто обвинял соседа по дому в том, что тот пролил воду на его цветы на подоконнике, кто годами судился из-за полоски земли шириной в пару шагов, кто обвинял коллегу в растрате, обнаружив в кассе недостачу всего лишь в десять сестерциев.

Число дел было так велико, что суды не справлялись с ними, и для судебных заседаний пришлось даже приспособить две базилики, а в городе уже насчитывалось больше юристов, чем ремесленников и купцов, вместе взятых.

— Могу ли я поговорить со стражем? Может быть, он согласится отозвать иск? — примирительно предложил патриций.

— Он на службе. Найдёшь его на первом этаже.

Муммий производил впечатление человека, который чрезвычайно серьёзно относится к службе. В безупречно чистой тунике, поверх которой были надеты лёгкие кожаные латы, он с подозрением посмотрел на Аврелия.

«Вот ещё один, — подумал страж, — уверенный, что с помощью денег и связей в верхах можно поиметь всё, что захочешь! Сейчас я его проучу…»

— И разговоров быть не может! — решительно возразил он, когда сенатор предложил решить дело мирным путём.

— Боги олимпийские! Мой садовник всего лишь срезал несколько веток! — Аврелий попытался свести проблему на нет.

— Это дело принципа, — ожесточился Муммий.

— Послушай, я понимаю, что вас всего лишь семь тысяч в городе, где живёт полтора миллиона человек, и у вас очень много работы. Но при том, сколько трупов вылавливают каждое утро из Тибра, по-твоему, нужно быть таким непреклонным из-за бреда слегка подвыпившего садовника?

— Если не будут уважать власть в лице самого простого ночного стража, то потом так же легко перестанут уважать преторов[83], консулов[84], эдилов[85] и, наконец, самого Цезаря, — возразил Муммий, уверенный в своей правоте.

— Но я расследую сейчас четыре преступления! — вскипел патриций, теряя терпение. — Я разыскиваю жестокого убийцу, а ты сажаешь за решётку моего главного свидетеля только потому, что он позволил себе усомниться в непорочности твоей матери и сестры?

— Убийцу? — насторожился Муммий.

Расследование убийств было мечтой всей его жизни. Он надеялся, что на службе в когорте стражей общественного порядка будет заниматься важными и сложными преступлениями и сможет, благодаря своей сообразительности, предавать негодяев суду. Но вот уже много лет он только и занимался, что пожарами в инсулах да пьяными драками.

Аврелий, заметив его заинтересованность, подробно рассказал о деле.

— Как, неужели этого Коссуция ещё не нашли? — нахмурился страж, услышав описание игрока в кости, которого видели выходящим из дома Лупия.

— Мы уже давно его ищем, но он словно испарился, — признался патриций.

— Потому что вы дилетанты, а тут нужен настоящий профессионал! — заявил он с горящими от возбуждения глазами.

Через несколько минут Скапола был уже освобождён из тюрьмы, а Муммий, привлечённый к расследованию, отдавал своим людям приказы обшарить всю Субуру пядь за пядью.

XXVIII ЗА ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ДНЕЙ ДО МАРТОВСКИХ КАЛЕНД

XXVIII

ЗА ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ДНЕЙ ДО МАРТОВСКИХ КАЛЕНД

Дня два спустя Аврелий пребывал в подавленном состоянии духа: столь желанный допрос Скаполы не дал никаких результатов. Садовник клялся, что ничего не знает о Лупии и отправился в баню Сарпедония только потому, что дешёвые термы, где он обычно бывал, закрылись на ремонт.

В тот вечер, когда его арестовали, он вышел из питомника Фульвии и задержался в таверне, где выпил, пожалуй, немного лишнего.

И потому, когда он увидел красивый, ещё не постриженный лавровый куст в общественном парке, ему захотелось подарить горожанам лучший образец искусства топиария.

Он только-только принялся за работу, усердно превращая бесформенный куст в стоящего на задних лапах льва, как вдруг какой-то страж остановил его без всякого почтения к его творческим порывам. Задетый за живое, Скапола переусердствовал с возражениями и попал в тюрьму.

Аврелий готов был поверить ему, особенно принимая во внимание его хромую ногу: вряд ли он мог так тихо войти в каморку, где содержались переписчики, чтобы Паконий ничего не услышал…