XXVI НАКАНУНЕ ФЕВРАЛЬСКИХ ИД

XXVI

НАКАНУНЕ ФЕВРАЛЬСКИХ ИД

— Не очень-то ты преуспел, хозяин! — безжалостно заявил Кастор. — В расследовании, где трое или четверо подозреваемых, твои методы явно не работают.

— И всё же, — возразил Аврелий, — я уверен, что на этот раз, чтобы найти убийцу, нам нужно прежде всего выяснить мотив. Кому выгодны убийства? Это самое главное, что мы пока не прояснили. Ведь даже не знаем, что общего у всех этих жертв.

— Лупий, Никомед, Глаук, Модест… — перечислил грек. — Посмотрим. Рабами были все, кроме Лупия, правда, он получил вольную в молодости, благодаря победе на арене. Грубый гладиатор, а все остальные были воспитанными юношами. В латрункули играли Глаук и Модест, но не Никомед и Лупий. Трое из них были стройными, курчавыми и светловолосыми. Лупий, напротив, был тучный, с длинными тёмными, лохматыми волосами. Что касается возраста, то Глауку было уже двадцать четыре года, а Модесту и Никомеду только по девятнадцать.

— А Лупию почти шестьдесят. Нет, не получается! — возразил сенатор. — Их никогда не видели вместе, они не были сверстниками, у всех были разные занятия. Короче, нет никакой связи между этими четырьмя людьми, кроме, может быть, неуловимого Скаполы, который, с другой стороны, мог оказаться в той бане случайно!

— Может быть, садовник был не единственным, кто знал их всех. Нам слишком мало известно о Теренции, например, поэтому нельзя исключить какую-то его связь в прошлом с истопником из Су-буры. Надо бы тебе разузнать это у прекрасной Ариониллы… — посоветовал грек.

— С каких это пор тебя интересуют пожилые матроны, Кастор? — пошутил патриций, глядя на усмехающегося вольноотпущенника.

— Патрон, это же настоящая загадка. Ни одного из убитых невозможно связать с другими.

— Что-то говорит мне, что, рассуждая логично, мы недалеко уйдём. Надо обратиться к психологии, влезть в шкуру убийцы, чтобы понять, по какому принципу он выбирает свои жертвы.

— Единственное общее, что их отличает, пол: все были мужчинами, — уточнил Кастор.

— Как и две трети населения города, — заметил Аврелий.

— Причиной убийства мог быть гомосексуализм, хозяин. Кроме Лупия, остальные были молодыми, ещё недостаточно зрелыми мужчинами, их отличала некоторая женственность, — заметил секретарь.

— Ты говоришь как грязный извращенец, готовый зарезать каждого, кто не отдастся тебе. А может, это была женщина, что скажешь? — возразил сенатор.

— Это немыслимо, хозяин. Трудно себе представить, чтобы кто-то отказывал женщине, если только она не слишком уродлива. Большинство мужчин не так уж и щепетильны, в отличие от одного моего знакомого привередливого патриция.

— Единственный мужеложец в этой истории Пупиллий, но вообще-то в деле могли быть замешаны и другие. Что нам известно, например, о личной жизни Марцелла Верания? — задумался Аврелий.

— Мало. Практически ничего, — согласился Кастор. — Если, конечно, она у него есть, личная жизнь. Готов поклясться, что он спит с книгами!

— Да, с книгами, — задумчиво повторил сенатор. — Жаль, что мне не удалось найти ни одного экземпляра памфлета Сотада, которого не оказалось у коллекционера. В библиотеке Августа нет! Даже у Азиния Поллиона нет. Очень хотелось бы почитать эту книгу.

— Пока будешь наслаждаться филологией, хозяин, убийца успеет прикончить всех нас! — вернул его с небес на землю Кастор.

— Ты пробовал последить за Арсакием? Этот старик выглядит очень подозрительно. Возможно, из-за своего роста или лысого черепа.

— Уже пытался, патрон. Его ареал довольно узок: дом, рынок, термы, обычно только в торговые дни.

— А что делает по вечерам, когда свободен? — пожелал узнать Аврелий.

Грек в смущении замялся:

— Не знаю… Я потерял его на какое-то время из виду, и он исчез.

Патриций в недоумении поднял бровь. До сих пор ещё никому не удавалось уйти от слежки Кастора.

— Парфяне известны своей необыкновенной хитростью, хозяин. Не случайно только они — и больше никто! — упорно противостоят Риму, — оправдался секретарь. — Послушай, я вот о чём подумал. Не последний ли это был торговый день, когда ты видел его в публичном доме? Вот и разгадка!

— Кроме одной маленькой детали: никто его там не знает! — возразил патриций. — Давай лучше разберёмся с Марцеллиной: следы от её обуви соответствуют тому отпечатку.

— Тогда нужно следить и за ней, но для этого нужна бы женщина, которую она никогда не ввдела. Я подумал о судомойке Сарпедония, хозяин… И раз уж мы заговорили об этом, мне интересно, почему тебе пришло в голову купить её. Среон всех наших красавиц она неуместна, словно капуста среди роз!

— Попробуй съесть розу, когда голоден! — посмеялся Аврелий, не поясняя больше ничего.

— Ну, по правде говоря, Парис тоже несколько удивился. Я слышал, какой позавчера даже назвал тебя извращенцем… Хотя как можно доверять этому пустомеле? Он говорил даже, что ты будто бы велел выпороть Делию.

Аврелий промолчал.

— Ты ведь не станешь уверять, что это так? — изумился вольноотпущенник, впервые посмотрев на человека, которого знал уже пятнадцать лет, как на совершенно чужого. — О боги Олимпа! Из всех гнусных сибаритов в этом мире, из всех презренных подлецов, из всех жалких негодяев ты самый…

— Хватит, наконец, Кастор! — прикрикнул патриций.

Но вольноотпущенник игнорировал приказ и неустрашимо продолжал:

— Да, ты можешь выпороть и меня, хозяин, но не сможешь запретить мне говорить то, что думаю! Она не захотела пустить тебя в свою постель, и теперь хочешь отплатить ей за это, да? Ох, какой же ты сукин сын!

Аврелий хотел было попросить старого друга выслушать его доводы, но оскорбление, нанесённое его августейшей родительнице, и откровенное презрение грека остановили его: как позволяет себе этот наглец так разговаривать с ним, с сенатором Публием Аврелией Стацием!

— Может, я ещё должен отчитываться перед тобой в своих решениях? — холодно возразил он.

— Конечно, нет. Твоя воля — закон, хозяин! — воскликнул Кастор, особенно выделив последнее слово.

«Чтоб ему провалиться в Тартар!» — выругался про себя патриций, когда секретарь вышел, хлопнув дверью.

В конце дня около сотни слуг собрались в служебном атриуме домуса в ожидании взбудоражившего всех необычного события.

— Неужели это правда? — спросил кто-то из рабов. — Сегодня вечером станут пороть Делию?

— Давно пора! — ответила Филида. — Эта ведьма заслужила и не такого!

Особое удовлетворение, просто откровенная радость была написана на лице торжествующей Туции.

— Сука! — злорадствовала она. — Так ей и надо!

— Ну вот, хоть посмотрим, как она сложена, — обрадовался дородный Самсон. — Ведь никому не показывает себя!

— Готова спорить, что хозяин-то уж рассмотрел её как следует… — зло намекнула Иберина.

Аврелий наблюдал из своей комнаты за Делией, которую силой, под насмешки слуг повлекли к колонне.

— Хозяин! — он услышал, что его зовёт Парис, и, выйдя в перистиль, столкнулся с мрачным Кастором, который посмотрел на него как на какое-то особенно гадкое насекомое.

— Я могу уйти или хозяин прикажет мне присутствовать? — спросил вольноотпущенник и, не дожидаясь ответа, отправился в свою комнату. Но патриций успел услышать, как он прошипел сквозь зубы: — Гнусный римский палач!

Аврелий едва не бросился за ним, но взял себя в руки и решил выйти в атриум. При его появлении все расступились по сторонам, пропуская его.

Слуга, обязанный следить за порядком в комнатах, поставил возле колонны кресло, и патриций неуверенно огляделся. Уловил злобную похоть во взглядах мужчин, не отводивших глаз от обнажённой спины Делии, увидел, с каким хищным удовольствием рассматривали женщины свою униженную товарку.

Возможно ли, чтобы его слуги, подобно мерзкому Зосимию из котельной, радовались, глядя, как бьют одного из них?

Может быть, в таком случае, казавшаяся столь доброй атмосфера в его доме — это всего лишь нарисованная ширма, ложная картина, за которой скрывается столько зависти, злобы и ненависти, что для избавления от них мало только обид и доносов, но требуется окровавленный клинок.

Кто из них, называвших себя друзьями Модеста, взял в руки нож? Полидор, Тимон, Иберина, замкнутый и загадочный Теренций или же незлобливый Фабеллий, женоподобный Азель, жадный Ортензий, могучий Самсон, прекрасная Нефер?

— Парис! — решительно приказал он, указывая на плётку.

— Я? — бледнея, пролепетал слабонервный управляющий, терявший сознание при виде одной только капли крови.

— А кто же ещё? Разве не ты управляешь слугами? — резко ответил Аврелий, решив взять реванш за принципиальность управляющего.

Сильно побледнев, Парис прикоснулся к плётке и тут же отдёрнул руку, словно обжёгся.

Управляющий не сделает больно девушке, решил Аврелий и ушел в библиотеку, оставив дверь распахнутой, — так Делия будет хотя бы избавлена от унижения в его присутствии.

Склонившись над книгой Посидония, которую передал ему Парис, он услышал удар плётки и ожидал, что раздастся крик боли или хотя бы стон, но не услышал ни звука.

Плётка опять свистнула в воздухе, и снова прозвучал лишь общий вздох присутствующих, последовавший за ударом.

Тут взгляд Аврелия упал на каталоговый номер свитка, и он вздрогнул: это был не тот том, который он нашёл в ларце несколькими днями ранее в комнате Делии, а следующий!