В просторном зале триклинарий обучал молодых слуг искусству накрывать на стол, точно так же, как учил и Модеста в тот день, когда его убили.

— Не так, Полидор, спина всегда должна быть прямой, и не наклоняйся так низко, иначе уронишь блюдо. А тебе, Тимон, нужно постричься. Слишком много волос на голове, сотрапезники рискуют обнаружить их в своей тарелке.

Он говорил спокойно, с бесконечным терпением исправляя неловкости новых триклинариев. Аврелий понаблюдал за ним и только теперь отметил, как легко тот себя чувствует с юношами.

Ведь Теренций, он же Филипп, — афинянин, а в Греции отношения между молодыми людьми и зрелыми мужчинами были не только допустимы, но даже приветствовались. Может, он напрасно отмёл эту версию — преступление на гомосексуальной почве.

В городе совершалось немало кровавых убийств, размышлял Аврелий. Жертвами, однако, почти всегда оказывались женщины: чаще всего проститутки или, во всяком случае, доступные для тех, кто хотел познакомиться с ними.

На этот раз все убитые, кроме Лупия, были весьма привлекательными молодыми людьми и рабами. Но столь ли большая разница между женщиной и рабом для римлянина старого склада, воспитанного в традициях предков?

Люди этого поколения считали, что и те, и другие лишены возможности выбирать, что это низшие создания, которых нужно просто подчинять своей воле. Не случайно слово «мужество» того же корня, что и «мужеложство», и многие из знаменитых римлян, признанные образцами праведности, во главе с тираноубийцей Брутом, не делали никакого различия между полами…

И всё же, решил Аврелий, что-то не сходится в этой логике. Такие греки, как Теренций, ценили женственных безбородых юношей, и их любовь не выдерживала появления первых волос на щеках избраника.

А Никомед, Глаук и Модест давно вышли из подросткового возраста, не говоря уже о Лупии, который подошёл, можно сказать, к порогу старости, и весьма трудно представить себе, чтобы какой-нибудь утончённый афинянин потерял голову из-за этого брутального мужчины, бывшего гладиатора…

К тому же, если послушать Пупиллия, Теренция гораздо больше привлекала красота Ариониллы, нежели женоподобных мужчин, и эта страстная любовная связь свидетельствовала если не о невиновности триклинария, то по крайней мере о его хорошем вкусе.

Поэтому версию об эфебах можно пока отложить. Надо обратить внимание на вдову, решил сенатор, собираясь действовать по продуманному плану.

Он встал у двери, открытой в триклиний, и подал Кастору знак начать спектакль.

— Здесь думаешь принять её, патрон? — спросил вольноотпущенник достаточно громко, чтобы его услышали в соседней комнате.

— Нет, мне нужно более спокойное, уединённое место. Фульвия Арионилла весьма дорожит своим добрым именем, — ответил патриций, а Кастор тем временем наблюдал за реакцией Теренция.

— А теперь что будем делать? — спросил секретарь, когда они отошли: флегматичный триклинарий даже глазом не моргнул.

— Это лишь пролог, продолжим спектакль сегодня ночью вместе с Парисом. А потом устроим самое настоящее представление, но для этого нужно без ведома Теренция залучить примадонну… Приготовь паланкин, я еду к Фульвии Арионилле!

— Хорошо, — сказал Кастор, уходя в сад. Возглас хозяина настиг его, когда он подошёл к мраморному бассейну.

— Стой! Не двигайся! — крикнул Аврелий, подбегая к Кастору, замершему с поднятой ногой.

Не говоря ни слова, Аврелий указал ему на след с завитушкой, оставленный на песке его сапогом.

— Боги Аида! — воскликнул потрясённый секретарь. — Выходит, Глаука убил я!

— Дай сюда скорее свои сапоги! — приказал сенатор, оба наклонились и стали внимательно рассматривать обувь, купленную у Сеттимия с отчётливым знаком посреди подошвы.

Аврелий надел сапог и наступил на песок: на нём отпечаталась только половина буквы С — там, куда пришлась вся тяжесть тела, а где её не было, следа не осталось.

— О Гермес, выходит, знаменитая завитушка — это всего лишь часть имени Сеттимия! Спорю, что в нашем доме такую обувь носит по меньшей мере пятьдесят человек! — захохотал Кастор.

— А во всём Риме ещё тысячи клиентов, которые покупали её у Сеттимия. Таким образом, мы лишаемся самой главной улики, — безутешно простонал Аврелий.

— Не падай духом, хозяин! — приободрил его грек. — У нас ещё остаётся Теренций. Вот увидишь, план сработает!

В тот вечер в одиннадцатом часу большой домус Аврелия собирался отойти ко сну.

Хозяин заперся в своём кабинете после окончания ужина, думая почитать при свете ароматных свечей, пока из растопленного воска не выпадут два или три воткнутых в него гвоздя и не отметят таким образом наступление ночи.

Некоторые слуги, прежде чем отправиться в свои комнаты, ещё медлили в перистиле, где на стенах горели факелы.

Рабыни уже все улеглись. В их комнатах имелись только ларец для одежды и кровати с тёплыми шерстяными матрасами, и девушки, укрывшись одеялами, тихонько шептались между собой.

Теренций тоже недавно ушёл в свою комнату — соседнюю с комнатой Кастора.

Усталый после долгого рабочего дня, он погасил лампу, как вдруг услышал своё имя, негромко произнесённое за стеной. Он поднялся и приложил к стене ухо. Он не ошибся — Кастор и Парис, доверенные вольноотпущенники хозяина, обсуждали то, что имело к нему самое прямое отношение.

— Похоже, Кастор, новый триклинарий скоро покинет нас…

— Говори тише, Парис. Он спит тут за стеной.

— Не беспокойся, он уже погасил свет. А это верно, что Арионилла готова выложить кругленькую сумму, чтобы купить его?

— Хозяину не нужны деньги. Ему нравится Фульвия, и поскольку он не нашёл другого способа завладеть ею…

— Не может быть!

— Короче, этот негодяй предложил обмен: она уступает ему, а он за это отдаёт ей Теренция.

— Какой гнусный шантаж! Бедная Фульвия, конечно, не согласилась!

— Да нет, согласилась! Похоже, она готова на что угодно ради него. Сенатор назначил ей встречу через два дня на закате на своей вилле на холме Яникул.

— Интересно, что сделал бы Теренций, если бы узнал об этом?

— Думаешь, стал бы возражать? Арионилла хочет освободить его, и он оказался бы не первым рабом, который обязан свободой влюблённой в него хозяйке.

— Ну, в таком случае ему, можно сказать, повезло!

Теренций отошёл от стены и сжал кулаки: он помешает этому любой ценой!

XXIX ЗА ТРИНАДЦАТЬ ДНЕЙ ДО МАРТОВСКИХ КАЛЕНД

XXIX

ЗА ТРИНАДЦАТЬ ДНЕЙ ДО МАРТОВСКИХ КАЛЕНД

— Думаешь, такой осторожный человек, как наш триклинарий, попадётся в эту ловушку? — спросил наутро секретарь Аврелия.

— Если мы затронули нужную струну, то результат увидим очень скоро.

— Ив самом деле, проснувшись утром, он сразу же попросил управляющего отпустить его на несколько часов под предлогом, что хочет навестить больного друга. Ясно, что намеревался поговорить с Фульвией. Парис, естественно, отказал, сославшись на то, что нужно подготовить сегодняшние литературные чтения и он сможет уйти только по их окончании, уже на закате.

— Отлично придумано! — похвалил его Аврелий.

— Но будь осторожен, хозяин! Этот тип не шутит. Он уже убил одного человека, если не четверых или пятерых! — предупредил Кастор.

— Хозяин, у дверей стражи порядка! — прервал его встревоженный Парис, не понимая, что такого мог натворить его сумасбродный господин, чтобы они явились прямо к нему домой.

— Аве, сенатор Стаций, — воскликнул Муммий, энергично выбросив вперёд руку в традиционном римском воинском приветствии.

— Аве, — ответил ему Аврелий тем же, но не столь вдохновенным жестом.

— Я пришёл доложить тебе. Расследование ведётся усердно и даёт результаты. Я всегда говорю, что хороший страж, конечно, должен работать и головой, но прежде всего ногами, — сказал Муммий.

— И что же? — поторопил его, заинтересовавшись, Аврелий.

— В архивах я не нашёл ни одного нераскрытого убийства, похожего на те, о каких говорил ты. Были случаи, когда перерезали горло, но жертвами всегда бывали только женщины.

— Значит, убивать он стал недавно, — рассудил патриций. — Что же могло вызвать такой всплеск неистовства?

— И ещё вот что, — заговорил страж, сияя радостью. — Вчера мы арестовали некоего Коссуция, когда он играл в таверне Турония мечеными костями.

— Великолепно! — обрадовался Аврелий. Наконец-то он узнает, кто скрывается за этим именем!

— Вместе с двумя типами, которые помогали ему.

— Иду! — воскликнул Аврелий, и вскоре паланкин уже направлялся к казармам.

В казарме когорты стражей порядка в воинственной позе стояла хозяйка «Жёлтого Слона», скрестив руки на груди, и настойчиво требовала:

— Пусть его отправят в Мамертин[87], этого негодяя! Уже второй раз Туроний ловит его на мошенничестве!

Муммий прошёл мимо неё, не обращая внимания, и привёл Аврелия в подвал. Темница была переполнена. Тридцать или сорок человек сидели, словно в огромной пещере, в ожидании суда.

Целая толпа мелких преступников, сутенёров, карманников, пьяниц подняли головы им навстречу, каждый опасался, что могущественный магистрат пришёл именно за ним.

— Вот он! — сказал Муммий, указывая на светловолосого верзилу, который сидел у стены, обнимая колени руками, на которых бугрились могучие бицепсы.

Аврелий так удивился, что едва не утратил дар речи. Он-то был уверен, что загадочный игрок в кости связан с другими подозреваемыми, и надеялся, что теперь-то всё станет ясно.