— Да, и когда бедная Друзилла умерла, этот безумец, уверенный, будто ему суждено бессмертие, почувствовал себя очень плохо, поняв однажды, что не может воскресить её! Хозяин, ты ведь не можешь приравнивать всех к ненормальному, который назначил сенатором своего коня!

— А ты думаешь, тип, который способен хладнокровно перерезать горло трём мужчинам, совершенно нормальный? — возразил патриций.

И, подумав, добавил:

— Так или иначе, Калигула не единственный дурной пример: тот же Домиций Энобар, первый муж Агриппины, так же поступал со своей сестрой Лепидой, не говоря уже о том, что во времена Ливии подобный скандал разразился даже среди девственниц-весталок.

— Почему же в таком случае Туция не пошла на шантаж, чтобы помешать Марцеллу продать её? — спросил вольноотпущенник.

— Возможно, она пробовала это сделать, и он только рассмеялся ей в лицо: слова рабыни против слов римского гражданина — пустой звук. А представь себе, вдруг Туция права. Вспомни о равнодушии Верания к женщинам, о его замечаниях по поводу красоты сестры, о некоторых чересчур заботливых жестах по отношению к ней, о том, как часто он обращает на неё самодовольные, властные взгляды.

— Взгляды: — тоже мне, нашёл доказательство! — рассердился вольноотпущенник. — Тебе следовало бы поискать что-нибудь посущественнее, хозяин!

— Памфлет! — воскликнул Аврелий, хлопая себя по лбу. — Сочинение о браке Птоломея и Арсином, которого, как уверяет Марцелл, у него нет. Это история кровосмешения. Эти двое были братом и сестрой! В Египте союз единокровных людей был в порядке вещей, но Сотадтак не считал и осудил брак именно в этой своей книге! И Софокл, один из любимых авторов Верания, тоже пишет о кровосмешении!

— Всё равно не верю, хозяин. Марцеллина была бы против. Я не к тому, что она — образец добродетели, просто девушка с нормальными запросами, которая ценит молодых, красивых мужчин…

— Психика у неё ещё не такая зрелая, как тело, и брат — это её единственная настоящая опора. Речь ведь идёт об одинокой девушке, выросшей вдали от матери, без кормилицы, даже без преданных рабынь, с которыми можно поделиться проблемами.

Припоминаю сейчас, что Арсакий рассказывал, как все слуги были проданы именно тогда, когда сестра Верания переехала в Рим, — начал что-то подозревать Кастор.

— Возможно, это произошло как раз тогда, когда братское чувство Верания превратилось совсем в иное. Вот он и освобождается от всех слуг, оставляя при себе только старого раба, для которого существуют на свете одни лишь латрункули и которому нет никакого дела до чужих секретов.

— Вераний на самом деле мог легко обнаружить место свиданий Марцеллины. Он покупает обувь Сеттимия, всегда носит тёмный плащ, на котором пятна крови могут спокойно сойти за капли дождя, — допустил вольноотпущенник.

— Когда был убит Глаук, как раз была гроза, как и в тот день, когда умер Модест, — припомнил Аврелий. — И у нашего библиофила нет никакого алиби ни в одном из убийств.

— У Друзия Сатурния тоже нет, если уж на то пошло, — возразил секретарь.

— Так кто же из них двоих? — спросил Аврелий. — Сначала я поставил на юношу, но после того, что рассказала Туция, передумал.

— Давай посмотрим, как могли развиваться события: Марцелл годами живёт, деля своё внимание между драгоценными кодексами и сестрой, к которой он болезненно привязан. Потом девочка вырастает, и только боги Эреба знают, что происходит за стенами этого дома. Думаешь, он изнасиловал её? — спросил Кастор, мирясь с новой версией.

— Не думаю. Марцеллина была ещё ребёнком, и любовного шантажа оказалось, наверное, вполне достаточно, чтобы она уступила желаниям брата.

— Несколько лет спустя Вераний вынужден был в силу социальных условностей обручить Марцеллину, и он специально выбирает очень юного мальчика, чтобы как можно дольше тянуть со свадьбой. В какой-то момент, однако, она обнаруживает, что на свете существуют и другие мужчины — молодые, красивые, покладистые, к тому же не имеющие над ней никакой власти, не то что вездесущий брат, — рассудил грек.

— В самом деле, рабы эти относятся к ней с уважением, тогда как Вераний, хоть и любит её, уважения не проявляет, потому что ценит в людях только интеллект. А Марцеллине явно не хватает внимания, это простая девушка, которой хочется только одного — развлечений… — продолжал сенатор.

— И она развлекается по-своему, совращая одного за другим привлекательных юношей из тех домов, где удаётся побывать. Марцеллина хороша собой, доступна и вдобавок свободна — римская гражданка! Всё это вместе вызывает огромную гордость у рабов, на которых она обращает внимание, — согласился вольноотпущенник.

— Глаук, ловкий хитрец, рассчитывал, что она выкупит его. Никомед, напротив, по уши влюбился. Ну а Модест отправился на встречу с ней, ожидая, что сама Афродита откроет ему двери Олимпа! — вспомнил Аврелий. — А Марцелл Вераний, обучивший сестру запретным играм, становится жутко ревнивым, вплоть до того, что убивает каждого, кто приближается к ней…

— Нет, хозяин, не сходится, — покачал головой Кастор. — Допустим, девушка умолчала про свою кровосмесительную связь… но она же не станет просто смотреть, как её брат одного за другим убивает её воздыхателей! К тому же, патрон, ты сам отметил, как мало Вераний печётся о репутации Марцеллины. Обычно девушки на выданье не могут ходить в бани без сопровождения, они проводят целые дни в обществе жениха, а не какого-нибудь сенатора, известного своей дурной репутацией…

— Минутку! Помнишь, мы предположили, что Вераний использует сестру как зеркало для ловли жаворонка, чтобы находить себе любовников. А что, если он настолько развращён, что намеренно толкает сестру в объятия других мужчин только для того, чтобы смотреть потом, как она совокупляется с ними? В тот день, когда я был в его доме, он ведь притворился, будто не заметил, что я вот-вот поцелую её…

— Тогда зачем убивать? — растерялся грек.

— Может быть, для Верания Марцеллина слишком важна, чтобы рисковать её потерей, а с любовниками сестры можно расправиться и потом, когда она использует их. Извращённая форма наказания, которая бьёт по мужчинам, но и по ней ведь тоже, потому что она оказывается повязана круговой порукой, из сетей которой не в силах вырваться.

— Марцеллина, выходит, должна быть соучастницей?

— Я предпочитаю думать, что она не совсем понимает, что происходит, — понадеялся сенатор.

— Всё это очень странно, но правдоподобно, — согласился Кастор, почти убеждённый. — Маниакальное желание Верания убивать, похоже, со временем усиливается. Никомед убит после длительного романа с девушкой, Глаук успел повидаться с ней лишь несколько раз, а для Модеста и единственная встреча оказалась фатальной.

— О боги! Единственная встреча! А ведь Друзий наверняка отправился к ней сейчас, намереваясь во что бы то ни стало овладеть ею. Надо срочно задержать его, иначе будет поздно! — вскричал Аврелий и бросился на улицу.

Дверь дома на викус Фламиния была закрыта. Стучали долго, но напрасно. Возможно, Арсакий был ещё занят игрой в латрункули с Юлием Кани-ем или же, будучи глухим, не слышал стука.

Тогда где же они? Конечно, нашли какое-нибудь убежище вдали от неусыпных глаз Верания, но в этом квартале не было никаких тайных мест, где они могли бы укрыться.

— Портики Веспасиана! — воскликнул Аврелий, вспомнив вдруг, что стены внутри них испещрены граффити влюблённых, желавших увековечить свои встречи.

Спустя некоторое время Аврелий и Кастор уже обходили все ближайшие портики, осматривая самые укромные уголки, порой нарушая уединение молодых людей, но Друзия и Марцеллины не было и следа.

— Осторожно, патрон, — вдруг негромко предупредил Кастор, затаскивая патриция в укрытие и указывая на большую карту империи, перед которой спиной к ним стояла внушительная фигура в чёрном плаще с торчащими из него костяными палочками, на которые обычно наворачивают папирус.

— Это он, никакого сомнения! — сказал Кастор. — Кто ещё может нести под мышкой так много свитков. К счастью, мы пришли вовремя, ясно, что он ещё ничего не знает. Задержим его сразу, прежде чем успеет напасть на молодых. Если он и правда сумасшедший, то на этот раз непременно схватит Друзия за горло, даже не задумываясь.

Аврелий и его секретарь стали осторожно приближаться к маньяку сзади, готовые схватить его. Но этого не понадобилось, потому что коллекционер, неожиданно обернувшись, узнал их и сразу же двинулся навстречу, склонившись под тяжестью свитков.

— Привет, Марцелл Вераний, — остановился перед ним Аврелий, преграждая дорогу.

— А, сенатор! Как хорошо, что встретил тебя. Помоги, пожалуйста, донести эту тяжесть! — попросил библиофил, протягивая патрицию самый тяжёлый пергамент.

Беря его в руки, Аврелий почувствовал, что они леденеют.

— А ну-ка, сделай это ещё раз! — глухим голосом приказал он, возвращая свиток коллекционеру!

Марцелл, удивившись, снова протянул ему свиток, в недоумении глядя на него.

— Боги небесные, я никогда не замечал, что ты левша! — вскричал патриций, чувствуя, каку него подкашиваются ноги.

— Какие же мы идиоты! Значит, это был Друзий! — воскликнул Кастор, вытаращив глаза. — И Марцеллина сейчас с ним!

— Моя сестра! — ужаснулся Вераний и, уронив свитки, бросился к дому.