— Беда в том,— соглашаясь, заметил Уэн,— что количество вариантов решения не всегда бывает нечетным. В вашем случае неудовлетворительными представляются оба варианта: и выше, и ниже по течению. И выбор между ними двумя тут неизбежен. В каком бы месте не стоял мост на реке, он разделяет ее на эти две части.

— Если только мост не расположен у самого истока,— заметила Флавия.

— Совершенно верно,— сказал Уэн, восхищенный выказанной остротой ума.— Но у истоков, как правило, реки не очень глубоки.

— В том-то и незадача,— ответила Флавия.

— Однако,— сказал Уэн,— остается возможность воспользоваться подвесным мостом.

— Но можно ли тогда считать дело чисто исполненным?

— Если вернуться к рекам, то Тувр, к примеру, достаточно полноводен для любого нормального самоубийцы.

— Это слишком далеко,— сказала она.

— В бассейне Шаранты,— уточнил Уэн.

— Если далее топиться — и то работа, если это так же трудно, как и все остальное в этой жизни, то что же это тогда за улеас? Только покончить с собой и остается.

— А что толкает вас на этот поступок? — поинтересовался наконец Уэн.

— Печальная история,— ответила Флавия, вытирая единственную слезу, некстати создавшую асимметрию на ее лице.

— Я сгораю от нетерпения услышать ее,— сказал Уэн, распаляясь.

— Я сейчас расскажу ее вам.

Уэну понравилась простота Флавии. Ее не нужно было упрашивать поведать свою историю. Несомненно, она понимала, какой исключительный интерес представляют подобные признания. Уэн приготовился выслушать достаточно долгий рассказ: молодая девушка имеет, как правило, массу возможностей для общения с особами обоих полов — тартинка с джемом располагает куда большими шансами ознакомиться со строением и повадками двукрылых, чем угреватый кусок кремня. Так что история жизни Флавии будет, конечно же, богатой на факты и события, из которых можно извлечь полезный нравственный опыт. Полезный, разумеется, для него, Уэна: личный нравственный опыт представляет ценность лишь для ближнего, сами мы хорошо знаем тайные побуждения, вынуждающие нас преподносить этот опыт в урезанном, утрамбованном и стреноженном виде.

— Я родилась,— начала Флавия,— двадцать два и восемь двенадцатых года тому назад в небольшом нормандском замке... Отец мой, преподаватель хороших манер в пансионе мадемуазель Кабак, разбогатев на службе, уединился в этом замке со своей служанкой, чтобы наслаждаться ее прелестями, вкушая радость спокойной жизни после долгих лет изнурительного труда; моя мать, бывшая его ученица, которую ему удалось соблазнить с превеликим трудом — он был очень некрасив,— не последовала за ним и жила в Париже попеременно то с архиепископом, то с комиссаром полиции. Отец, ярый антиклерикал, не знал о ее связи с первым, иначе потребовал бы развода; а вот некоторое родство с сыщиком, возникшее у него вследствие ее связи с последним, даже радовало его: оно позволяло ему поиздеваться над этим честным служакой, довольствовавшимся его объедками. Кроме того, ему досталось от какого-то предка солидное наследство в виде клочка земли, расположенного на площади Оперы в Париже. Он с удовольствием наведывался туда по воскресеньям и возился с посаженными там артишоками под самым носом у водителей автобусов. Как видите, отец презирал любую униформу во всех ее видах.