– Ты не должна ждать, – сказал он.
– Я хочу поздороваться с доктором Ченгом. Если вернусь домой, придется смотреть за детьми. Поверь мне, это отпуск.
Он в этом сомневался. Ей, вероятно, пришлось провести самые жуткие моменты своей жизни в этом потертом зеленом кресле, в которое она сейчас уселась.
– Разрешу тебе остаться, если кое-что пообещаешь, – сказал Йель.
Во взгляде Фионы обозначилось нечто среднее между настороженностью и снисходительностью.
– Что ты делаешь для себя в эти дни? Что планируешь на следующий год? Тебе двадцать один. Ты умная. Ты не думаешь, что сейчас… ты не хочешь пойти в колледж?
– То есть теперь, когда не стало Нико?
– Ну… да. И Терренса. Скажу тебе, чего я очень не хочу. Я не хочу, чтобы ты следом стала опекать меня, а потом еще кого-то, и еще, а потом ты оглянуться не успеешь, как тебе пятьдесят, и ты живешь в городе-призраке из нашей старой одежды и книжек.
– Я больше никого не стану опекать. Только тебя. Нико любил тебя, и ты так по-доброму относился ко мне, когда я была мелкой. Помнишь, как ты взял меня в Художественный институт?
– Ага, и ты включила сигнализацию.
– Я вот про что: нам обоим сейчас не помешает друг.
– Мы друзья, Фиона, я просто…
– Ну, давай будем
– Окей, – он не мог отказать ей. – Но мы говорили про колледж.
– О боже, Йель. Я правда не могу представить, что буду радостной гостьей на вечеринках студенческого братства[115]. Что я там буду – сидеть в классе с восемнадцатилетками?
Разница между восемнадцатью и двадцатью одним годами казалась ему смехотворно малой, но он не стал этого говорить. К тому же Фионе в двадцать один могло быть и двести лет.
– Ты могла бы ходить на занятия здесь, в городе. Это по-другому, чем уехать в
Он сразу пожалел, что сказал это. Но он участвовал в разговоре только половиной мозга. Другой он думал, позволит ли он доктору Ченгу уговорить себя на что-нибудь сегодня. Он этого не хотел. Он был не готов.