Далее выражена мысль о соотнесенности зари и человеческой души: в человеке не только две природы, божественная и падшая, не просто добро и зло, но – небеса и ад. Здесь не державинское «и червь, и Бог», не тютчевское «царь земли прирос к земле», не противопоставление ничтожества и величия, а заостренность двух онтологических полюсов и их смешение (слово повторено дважды) и слияние в человеке: лишь в человеке беспорядочно и неразличимо смешиваются и сливаются пламя – небеса – лучи и хлад – ад – тьма. Фон для этого печального размышления – тихо догорающая заря, причем в ней самой пламя и хлад соединяются без смешения (это слово относится лишь к человеку), она именно отграничивает свет от тьмы. Мир устроен, как вытекает из уподобления поэта, более совершенным, чем человек, в котором нет разграничения света и тьмы. Действительно, в контексте христианского миропонимания человек сам допускает в себя зло и утрачивает способность различения духов, природа же искажается вместе с человеком, но зла в себя по своей воле не принимает. Таков особенный оттенок хомяковской концепции человека в этом стихотворении.

Что касается стихотворений о природе в целом, их у поэта не так уж много. Кроме двух отмеченных («Желание» и «Молодость»), одно стихотворение посвящено южной природе («Изола белла», 1831), другое – северной зиме, фрагмент которой – воспоминание о южных красотах («Зима», 1830), третье – лету и грозе («Помнишь, по стезе нагорной…», 1859). Все остальные пейзажи у Хомякова – звездные ночи. В тварном мире поэт выделяет именно то, что связывает землю с миром горним.

Как для Тютчева, звезды – то, что осталось от первых дней творения, так и у Хомякова в стихотворении «Вчерашняя ночь была так светла…» (1841) небо и воды, «блестящие блеском небес», уводят душу поэта от прекрасного земного мира, разомкнутого ввысь, к миру «надзвездному»:

Христианско-платоническая интенция души органически вырастает из созерцания природного мира, прекрасного, но влекущего душу прочь от себя – к иному. Только в этом и заключается значимость природной красоты.

Подобное переживание запечатлено в стихотворении того же 1841 года «Сумрак вечерний тихо взошел…» о двойной бездне (как и у Тютчева), сияющей звездами:

Тишина души, устремленной к горнему, отказ от земных мечтаний – вот что навевает поэту красота неба, так что умиротворенная душа становится зеркалом вечного бытия. Отражение вечного – вот основная интенция души поэта.

Тема звездного неба в стихотворении «Ночь» 1854 года обретает уже не просто возвышенно-душевный, но духовный смысл: