Психический ток, идущий от зрителя, играет громадную роль в творчестве актера. Конечно, актер – художник, а не ремесленник, изучает роль, составляет ее рисунок, разрабатывает все детали, прежде чем он покажется перед зрителями. Но создается роль только при зрителях, а не раньше.

Для примера приведу хотя бы два следующих сценических события из хроники Московского Малого театра.

Шла некогда на этом театре трагедия Аверкиева из византийской истории[295]. Ермолова играла принцессу Теофано, от козней которой пало немало жертв. Горев играл императора Никифора, имевшего все основания опасаться мстительности Теофано. После бурного и гневного объяснения Никифор уходит из тронной залы. Теофано следует за ним по пятам. Так уходили они в зловещем молчании, производя сильное впечатление на зрителей. И вдруг в один из спектаклей Горев–Никифор во время этого шествия резким движением обернулся назад, с выражением ужаса устремил взоры на Теофано, так, не спуская с нее обезумевших от ужаса глаз, и вышел, пятясь задом и как бы не решаясь отвернуться.

Зала замерла от нервного напряжения. Никто из партнеров не ожидал от Горева этого внезапного приема. Да он и сам не ожидал этого от себя. Потом он объяснил, как это вышло. Напряженное молчание всей зрительной залы во время вышеупомянутого шествия так подняло нервы актера, что он, войдя в роль, вдруг почувствовал испуг: «А вдруг Теофано возьмет да и пырнет в спину ножом», и – тут и разыгралась мимическая сцена, произведшая громадный эффект уже обратно со сцены на зрительную залу.

Вот и другой пример. Ермолова играла суворинскую «Татьяну Репину»[296]. На репетициях Суворин находил, что сцена смерти Татьяны от отравления выходит у Ермоловой слабо. И вдруг на самом спектакле, когда от сильной игры Ермоловой нервная температура в зале достигла великого напряжения, на Ермолову в последней сцене низошло вдохновение, и внезапно забушевала буря, артистка вдруг нашла неожиданные приемы для изображения предсмертных мук, бросившись на постель, кусая подушку, она испустила раздирающий душу вопль, потрясший всю залу так, что ее партнеры на сцене подумали, что артистка на самом деле отравилась.

Я привел два примера тому, как под влиянием общего экстаза, объединившего и сцену, и залу, актер может вдруг напасть на неожиданный для него самого счастливый сценический прием. Но оба эти примера выдаются из ряда вон своей исключительностью, недаром они закреплены в анналах русского театра. Однако в менее очевидных формах психическое взаимодействие сцены и залы сопровождает всегда весь ход сценической игры в театре, и сколько в связи с этим мельчайших новых оттенков в интонациях, в жестах оплодотворяет игру живого актера в процессе сценического исполнения!