Вокруг стоят дома столь же плохие или еще хуже, чем наш. Дома, подобные ругательствам, призванным шокировать или напугать. Похожие на chanclas туфли без задников, расплющенные и истертые и очень печальные на вид.

Я начинаю плакать.

– Не плачь, Лалита, пожалуйста! – говорит Папа. Он берет в руки мое лицо и заставляет высморкаться в подол своей майки. – Ты скучаешь по дому, верно? Но подумай только, скоро ты не будешь думать ни о каком доме, кроме этого.

Я начинаю плакать еще сильнее. И плачу con mucho sentimiento – как говорится, с чувством, как профессионал. Плачу, затаскивая в дом коробки и вынося из него мусор.

– Черт, – говорит Мама, – ты была llorona, когда была ребенком, llorona и осталась. Перестань! Что здесь нужно, так это немного «пайн-соля».

* Жизнь моя. Так называет Папа Маму, если он не взбешен. Жизнь моя, куда ты подевала мои чистые подштанники?

Mijo, сын мой. Так Мама называет Папу, когда не сердится. Они в ореховом шкафу, mijo.

Mijo, хотя она ему не мать. Иногда Папа называет ее mija, дочь моя. Mija, кричит он. И Мама, и я бежим к нему и отзываемся: «Что?»

Еще больше запутывает дело, что все говорят ma-má или ¡mamacita![460], когда мимо проходит привлекательная женщина. ¡Ma-maaaaaaa! словно крик Тарзана. ¡Mamacita! словно икота.