Оставьте меня в покое.

Когда они застают меня одну: «Сука! Притворяешься, что испанка» и все такое.

А затем просто шипят на меня, словно прохудившиеся покрышки.

Я ни слова не говорю, но и этого достаточно, чтобы эти девицы возненавидели меня что есть сил.

Они выводят меня из себя. Но что сказать, если знаешь, кто ты есть?

Они называют меня bolilla или, хуже того, gabacha[482]. Ну кому понравится, если тебя называют белой девчонкой? Даже белые девочки не хотят, чтобы их называли белыми девчонками. Но на слова можно не обращать никакого внимания. Что плохо, так это chingazos[483].

Папа обещал купить нам новые вещи, когда мы переедем в Техас, но наш дом был бы пуст, словно ограбленная гробница, если бы не Мама. Почти все, что у нас есть, – это трофеи, добытые на дворовых распродажах, блошиных рынках и в магазинах секонд-хенда.

– Когда у этого стула появится новая обивка, он ничем не будет отличаться от тех стульев, что ваш Папа делал для леди из Уиннетки.

В Чикаго мы с Мамой в поисках сокровищ проходили несколько кварталов до Армии спасения, добирались иногда и до благотворительных магазинов. Мы шли мимо больницы Кук Каунти, пациенты которой выглядели так, будто их лица порезали в ножевой драке, кривые черные стежки напоминали о крученых нитках, какими Папа пользовался для наметки. Папа мог выполнить свою работу лучше, чем доктора, даже если бы шил ногами. На этих пациентов, страшных, как Франкенштейн, невозможно было смотреть. Но нам приходилось делать это, потому что там пролегал кратчайший путь до благотворительного магазина.

Как только мы приехали в Сан-Антонио, Мама раздобыла информацию о магазинах поношенной одежды, дворовых распродажах и благотворительных базарах. Есть гигантский благотворительный магазин в нескольких милях к северу от папиной мастерской, и мы отправляемся туда по жаре с зонтиками, словно туземки. Если нам везет, то на улице облачно и о зонтиках можно забыть. «Прекрасный день, верно?» Ни в каком другом месте, где я жила, облачное небо не означало прекрасную погоду.

Старушечий запах и запах рубашек, которые гладили слишком много раз, вот что, наверно, отпугивает людей от магазинов подержанных вещей, вот что бесит Папу, когда он обнаруживает, что мы заглянули в la usada[484]. Папа лучше умрет, чем станет хозяином вещи, принадлежавшей прежде кому-то еще. Мы не говорим ему, что половина вещей в нашем доме куплены в магазинах секонд-хенда. Лучше, если он не прознает об этом. Зачем волновать его? И, не желая расстраивать Папу, мы выдумываем истории о том, откуда взялся такой-то стол или такой-то стул. Поношенные платья хранились, мол, в заднем сарае. Это дар кузины нашего соседа. А если не находим, что сказать, то «Ты сам нам это дал, неужели не помнишь?».