Селая. Что-то или кто-то назвал меня по имени. Сказал не «Лала», не «Ла», а «Селая». Кто, черт возьми, это мог быть? – гадаю я. Кто это был?

Когда я оказываюсь на жилых улицах, ноги у меня дрожат. Una viejita, занятая тем, что поливает растения у крыльца, смотрит на меня со своего двора, толстая маленькая собачонка с глазами-жуками в майке c Большой Птицей с улицы Сезам тявкает с той стороны забора.

– Как тебе не стыдно, Мэгги, – ругает ее хозяйка. Но Мэгги не успокаивается до тех пор, пока я не исчезаю у нее из виду.

Тащусь домой, вся потная и дрожащая, слова и чувства переполняют мою грудь, словно заточенные внутри скелета летающие мыши.

Добравшись до дома, запираюсь в ванной, раздеваюсь и оцениваю нанесенный мне ущерб, рассматриваю синяки и ссадины.

Селая. Я по-прежнему я. По-прежнему Селая. И приговорена жить до тех пор, пока Богу будет угодно смеяться надо мной.

73 Святой Антоний

73

Святой Антоний

Папины руки онемели от работы над креслами для гостиницы Святого Антония. От работы с кожей портятся руки. Спустя шесть дней он приходит домой и не может развязать шнурки на ботинках, руки у него распухли и похожи на подушечки для иголок. У него хороший заказ, и он не может позволить себе упустить его. Нам нужны деньги, и, выкладывая на стол чек за выполненную работу, Папа испытывает гордость.

Но руки у него такие большие, как у моряка Попая. Он так устал, что ужинает у телевизора в гостиной. «Пожалуйста, принеси ведро горячей воды мне для ног и еще одно для рук». Мама приносит ему два пластиковых ведра для ног и две большие миски для рук. А затем Папа просто лежит, распростершись на своем кресле-кровати. Мама кормит его albóndigas, мексиканскими фрикадельками и свежими tortillas, потому что это папина любимая еда. Она кормит его, словно ребенка.

– У вашего Папы тяжелая работа, – говорит она.

74 Все, что только может пожелать niña

74

Все, что только может пожелать niña