Вернемся снова к речевому акту-предупреждению. Чтобы осуществить этот конкретный акт, мы должны не только произнести конкретное высказывание, характеризующееся формой и силой предупреждения. Мы должны одновременно наделить свое высказывание смыслом предупреждения и рассчитывать, что оно будет воспринято как предупреждение за счет того, что адресат отнесет его к данному классу сознательных актов. Как отмечает Остин со свойственной ему точностью, чтобы понять заложенную в данное высказывание иллокутивную силу и, таким образом, природу иллокутивного акта, осуществленного говорящим в момент речи, мы должны понять, как данное высказывание в данных обстоятельствах «должно было восприниматься» [Austin 1980: 99].

На самом деле по поводу этого аспекта Остин сомневался. Когда он только ввел понятие иллокуции, он, безусловно, полагал, что ответ на вопрос, осуществил ли некто, скажем, акт предупреждения, зависит в первую очередь от того, на какое истолкование своих слов он рассчитывал [Austin 1980: 98]. Однако, по его мнению, понимание иллокутивных актов предполагало наличие жестких лингвистических канонов, в связи с чем впоследствии он высказал мысль, что именно эти каноны, а не намерения говорящих, вероятнее всего, определяют иллокутивные акты [Austin 1980: 128].

Тем не менее мне кажется абсолютно правильным расширить анализ Остина в направлении, которое затем продолжили Стросон[293] и Сёрль[294], а позже – Шиффер и Холдкрофт[295]. То есть я думаю, что, если мы хотим сформулировать определение иллокутивных актов, не удавшееся самому Остину, мы должны серьезно отнестись к их статусу как речевых актов и подумать, какие намерения должны способствовать их успешному осуществлению[296]. При этом, конечно, нельзя отрицать, что точный характер этих сложных и имеющих свойство повторяться намерений мог бы стать (как однажды едва не произошло) предметом бесконечных философских споров. Я только хочу обратить внимание, что именно этим путем следует идти исследователю. Поэтому я не вижу причин сомневаться в основной посылке, которую я отстаиваю в работе [Skinner 1988d]: осуществить иллокутивный акт всегда равноценно тому, чтобы сказать (или написать) нечто с определенной заложенной в высказывание иллокутивной силой.

Хотя мои замечания пока что носили пояснительный характер, необходимо добавить, что мы рискуем недооценить их значимость, видя в них пояснение к тому, что называется «теорией речевых актов». Мне представляется в корне ошибочным говорить, что Витгенштейн или Остин предложили некую теорию, имея в виду, что они выдвинули какую-то гипотезу о языке. Их достижение скорее в другом: они нашли способ описать и таким образом обратить наше внимание на еще одно измерение и ресурс языка, который каждый постоянно использует в процессе речи или письма и которому мы должны дать определение, если хотим понимать какие-либо осмысленные высказывания.