Мы можем, конечно, при желании оговорить, что результат нельзя назвать обоснованной интерпретацией, так как ему все еще очень далеко до несомненности. Если мы, подобно Деррида, решим поставить знак равенства между установлением причины и способностью указывать на нее «с уверенностью», то тогда, безусловно, нам нечего рассчитывать выяснить намерения, с которыми создавался текст. Но, значит, мы никогда не сможем убедиться и в том, что жизнь не есть сон. Однако отсюда следует не то, что у нас нет оснований не считать жизнь сном. Скорее скептик требует слишком строгого доказательства того, на чем основаны наши суждения. Деррида, которого, видимо, преследует призрак Декарта, сосредоточился на опровержении позиции, не нуждающейся в защите со стороны теоретиков интенционализма.

Подход к интерпретации остается чересчур оптимистичным, находчиво резюмируют некоторые мои критики; он упускает из вида ряд ограничивающих исследователя факторов. Здесь вновь всплывает имя Гадамера. Говорится, что он доказал невозможность, по выражению Ганнелла, «освободиться от горизонта настоящего» [Gunnell 1979: 111][330]. К образу несвободы прибегает не один мой оппонент. Холл уверяет меня, что меня «держит в плену время», поэтому я «не в состоянии беспристрастно восстановить намерения того, кто мыслил когда-то в прошлом» [Hall 1980: 299]. Аналогично и Кин призывает меня осознать, что я никогда не смогу «перепрыгнуть границы» своих предрассудков [Keane 1988: 210].

Кину кажется «чрезвычайно удивительным», что я упустил эту мысль, но мне кажется удивительным, что он не заметил акцента, который я постарался на ней сделать. Я постоянно подчеркивал, что, как сказано в [Skinner 1988b], мы неизбежно воспринимаем прошлое сквозь призму современных парадигм и подходов, влияние которых с легкостью на каждом шагу может толкнуть нас на неверный путь. Кроме того, я отметил, что воссоздание интересующих меня разновидностей намерений требует такого уровня исторических знаний и такой огромной эрудиции, каких мало кто из нас может надеяться достичь. Я дал понять, что, даже если мы уверены в своей интерпретации намерений, такие интерпретации представляют собой лишь выводы на основе наиболее точных из доступных нам свидетельств, поэтому всегда могут оказаться ошибочными. Короче говоря, мои принципы указывают лишь на то, в каком направлении лучше двигаться; они не указывают, как обеспечить непременный успех.

Я возражаю лишь против утверждения, что из всего сказанного следует вывод, совпадающий с позицией Деррида: намерения такого типа «недоступны нам в принципе» [Derrida 1979: 125][331]. Если бы это было так, мы пришли бы не только к тому, что опровергли бы определенную разновидность герменевтики, – это отвечает моим целям, – но и к бессмысленности целого ряда практик, от дирижирования оркестром до определения меры уголовной ответственности. Подобный скептицизм представляется мне неоправданно преувеличенным, особенно если вспомнить, что даже животные иногда способны почуять намерения людей. Реакция собак нередко показывает, что они в состоянии отличить случайный удар от намеренного. Деррида, несомненно, мог бы добиться не меньших успехов в плане интерпретации.