Или может оказаться, что он говорит нечто, ни в коей мере не являющееся общепринятым. В таком случае он, вероятно, отрицает и оспаривает, а может быть, вносит поправки в общепринятое суждение, пересматривает его. Кроме того, он может расширять, развивать или дополнять существующую аргументацию, придавая неожиданное направление ее посылкам. Он может настойчиво убеждать или склонять к признанию этого нового подхода, советуя, предлагая или даже предупреждая о необходимости его усвоить.

Дальнейшие возможности становятся ясны, если мы подумаем над утверждением, к которому я стараюсь привлечь внимание в статье [Skinner 1988a]: когда мы описываем ситуацию или положение дел, нередко мы в то же время даем им оценку. Поэтому мы можем увидеть, что Макиавелли поддерживает, отстаивает или одобряет какой-то образ действий, а не просто описывает его; или же мы можем обнаружить, что он ставит его под вопрос, выражает сомнение или порицает. Иначе говоря, он может аплодировать ему и ликовать, а может говорить о нем насмешливо и с издевкой.

Пожалуй, следствием применения этого подхода является размытая граница между понятиями текста и контекста[325]. Кин отмечает, что я все еще руководствуюсь дихотомией «автор – изображаемый объект», подразумевая, что мне только предстоит услышать о смерти автора, объявленной Бартом и Фуко [Keane 1988: 205]. Не спорю, что это известие показалось мне несколько преувеличенным. Я не могу согласиться с Кином, что авторы – всего лишь «узники дискурса, в рамках которого они берут в руки перо» [Keane 1988: 205]. Конечно, я согласен [Skinner 1988e], что в процессе коммуникации все мы ограничены определенным набором понятий. Но не менее справедливо и то, что язык не только ограничивает, но и расширяет наши возможности. Это значит, что если мы хотим отдать должное ситуациям, когда ставится под сомнение некое условие или эффектно опровергается общепринятое утверждение, то не можем просто распрощаться с категорией автора. Это еще более существенно, если мы вспомним, что наша социальная действительность определяется нашими понятиями и любое успешное изменение в использовании понятия одновременно становится изменением и в окружающей нас социальной реальности. Перо, как отмечает Талли, может стать серьезным оружием.

Тем не менее должно быть очевидно, что при подходе, который я пытаюсь обрисовать, традиционная концепция автора оказывается при смерти. Повторяя, защищая, отстаивая, как это часто происходит, общеизвестные положения, отдельные авторы могут вскоре – возможно, слишком скоро – показаться лишь производными от контекста. Мой подход, безусловно, подразумевает (как я отметил еще в первой работе, написанной мной по этому поводу), что в центре внимания оказывается идея дискурса, а не отдельные авторы [Skinner 1964: 330][326]. Историк сначала изучает то, что Покок называет «языками» дискурса, и лишь потом – отношения между отдельными индивидами, пополняющими эти языки, и дискурсивным спектром в целом [Pocock 1985: 7–8, 23].