Теперь я перехожу к самому поразительному возражению моих оппонентов. Как заявляют некоторые из них, попросту ошибочно предполагать, что мы можем надеяться каким бы то ни было способом доподлинно воссоздать намерения, которыми субъект речи руководствовался в своем высказывании. Если говорить об участниках настоящего сборника, то Кин в особенности настаивает, что у нас нет возможности «воссоздать» преднамеренные высказывания; подобная идея отражает старомодную, «завуалированно позитивистскую модель» интерпретации, от которой «давно отказались в наиболее прогрессивных кругах» [Keane 1988: 209].

Мне, конечно, не хотелось бы выглядеть непрогрессивно и тем более не соответствовать моде. Поэтому я особенно вдумчиво отнесся к доводам Кина и других в пользу утверждения, что воссоздать намерения невозможно. Их основной аргумент, как они обычно заявляют, восходит к Гадамеру. Прежде всего, утверждается, что попытке проследить намерения присущи прежние амбиции герменевтики, представители которой пытались понять Другого (как выражается Кин), «сопереживая ему, глядя ему в глаза и пытаясь представить себя на его месте» [Keane 1988: 209]. Затем указывается, что идея таким способом проникнуть в сознание других людей и вслед за ними думать их мысли близка к абсурду. Из этого делается вывод, что стараться восстановить намерения не просто до неприличия наивно, но и в корне неверно [Keane 1988: 209–210].

Мне, в свою очередь, и самому неловко – не только из‐за очевидной непоследовательности этого довода, но и из‐за старомодного позитивизма, на который он опирается. В ответ я могу лишь попытаться прояснить тот, по сути, витгенштейновский довод логического бихевиоризма, к которому я постоянно апеллировал и который мои критики, по-видимому, пропустили.

Конечно, нам не стоит рассчитывать, что мы сможем почувствовать себя на месте людей прошлого, а тем более проникнуть в их сознание. Однако это не значит, что у нас нет надежды проследить намерения, стоявшие за их высказываниями, и, таким образом, понять, что они вкладывали в свои слова. Дело в том, что намерения, руководствуясь которыми кто-то совершает успешный коммуникативный акт, могут, согласно нашей гипотезе, считываться сторонним наблюдателем. Например, я вдруг понимаю, что человек, который находится на другом конце поля и машет руками, не пытается прогнать муху, а предупреждает о близости разъяренного быка [Louch 1966: 107–108]. Увидеть, что он предупреждает меня, значит понять намерения, исходя из которых он действует. Но, воссоздав эти намерения, мы не узнаем, о чем он думал, когда начал махать руками. Мы лишь опираемся на тот факт, что взмах руками может означать предупреждение, и знаем, что в данном случае речь идет именно о таком значении данного жеста. Не требуется никакого «сопереживания» – смысл эпизода общедоступен и открыт для стороннего наблюдателя[327]. Таким образом, намерения, на основании которых действовал этот человек, выводятся из смысла самого действия.